Криминалист 5 (СИ) - Тыналин Алим

Не на вокзал. На вокзале полиция, проверка документов, камеры наблюдения, замкнутое пространство. Профессионал пошел бы на вокзал, купил билет и сел в первый поезд. Но профессионал не пил бы виски в кресле, дожидаясь полицейского визита.

Не в аэропорт. До аэропорта Базель-Мюлуз полчаса на такси, и ночных рейсов мало. Слишком далеко, слишком открыто.

Испуганный человек с деньгами в кармане идет туда, где людно, шумно, где можно затеряться в толпе. Где свет и движение, где можно сесть на скамейку и выглядеть как все. Это инстинкт, а не расчет.

В Базеле в десять вечера в августе есть одно такое место. Набережная Рейна. Обере Райнвег, Клайнбазель. Летними вечерами там гуляют до полуночи, туристы, студенты, пары, одиночки. Кафе открыты, ходят трамваи, скамейки заняты. Шум, свет, многолюдность.

Я повернулся от окна.

— Рейн, — сказал я.

Бруннер оторвался от рации.

— Что?

— Набережная. Клайнбазель. Он там.

Бруннер смотрел на меня.

— На каком основании?

Я не стал объяснять. Не место и не время.

— Интуиция, — сказал я. — Дайте мне десять минут. Если никого не найдем, продолжайте проверять вокзал.

Бруннер сжал челюсть. Глаза холодные и недовольные.

— Мистер Митчелл, мы ведем планомерную операцию…

— Десять минут, — повторил я. — Тогда я пойду один.

И вышел из гостиной, не дожидаясь ответа.

Вниз по лестнице, через вестибюль, мимо консьержа, через калитку. Ночной воздух, прохладный, шестьдесят градусов.

Я пошел к Рейну.

От Аешенворштадт до набережной десять минут пешком. Вниз по Санкт-Альбан-Грабен, через Веттштайнплац, к Миттлере Брюкке. Мостовые из брусчатки, фонари чугунные, старые, с матовыми плафонами. Тихие переулки, закрытые магазины, темные окна. Мои шаги гулко отдавались в каменных коридорах.

У моста я свернул налево, на Обере Райнвег. Набережная Рейна на северном берегу, Клайнбазель.

Августовский вечер. Людей меньше, чем я ожидал, все-таки поздно, но все еще достаточно. Парочки на скамейках, студенты с бутылками пива, пожилой мужчина выгуливал таксу, женщина в светлом платье курила у парапета, глядя на воду.

Рейн тек спокойно, темная вода перекатывалась под бликами фонарей. На противоположном берегу, на холме, подсвеченный прожекторами Мюнстер, две башни, красный песчаник. Красивый город, спокойная ночь.

Трамвайная остановка. Желтый столбик с расписанием, навес, две скамейки. Линия шестая, последние рейсы. На табличке время: 22.18, 22.38, 22.58. Следующий через девять минут.

Скамейка пуста. Два окурка на земле, свежие, еще тлеют. Кто-то сидел здесь недавно и ушел.

Я отправился дальше по набережной, на восток. Мимо парапета, мимо скамеек, мимо пар и одиночек. Смотрел на людей.

Мужчина в светлом плаще читал газету под фонарем, слишком старый, лет шестьдесят. Двое студентов пили пиво на ступенях, спускающихся к воде, длинные волосы, джинсы, гитарный чехол. Женщина в красном шарфе вела за руку ребенка. Никого похожего.

У причала речного парома «Мюнстерфере» толпилась группа туристов, десять-двенадцать человек, немецкая речь, фотоаппараты. Паром уже отошел, канатный, без мотора, плоская деревянная платформа скользила по течению к противоположному берегу. Туристы смотрели вслед, кто-то махал рукой.

Дальше. Следующая остановка трамвая, Райнгассе. Навес, скамейка, расписание.

На скамейке сидел мужчина.

Темное пальто, застегнутое до верхней пуговицы, несмотря на теплый вечер. Волосы темные с сединой. Конверта не видно, спрятал во внутренний карман или в саквояж.

Кстати, саквояж. Коричневый, кожаный, прижат к груди обеими руками, как ребенок прижимает плюшевую игрушку. Конверт с деньгами наверняка в нем.

Мужчина смотрел на расписание трамвая. Не на реку, не на людей, не по сторонам. На расписание. Читал цифры, как будто в них содержался ответ. Куда ехать. Что делать. Как выбраться.

Я подошел. Не быстро, не медленно. Обычным шагом, как прохожий, тоже ожидающий трамвая. Сел на скамейку рядом, на расстоянии двух футов. Положил руки на колени.

Посмотрел на реку.

— Плохой день, — сказал я по-английски.

Мужчина вздрогнул. Резко, всем телом, как от удара током. Повернул голову.

Глаза карие, расширенные, зрачки — черные точки в темной радужке. Лицо вблизи: тонкие черты, кожа загорелая, бритый, маленький шрам над правой бровью.

Лет сорок, может сорок пять. Лицо не преступника, лицо бухгалтера, нотариуса, мелкого торговца. Человек, попавший не в ту историю.

— Кто вы? — по-немецки, хриплым голосом.

— Человек, с которым лучше поговорить, чем с теми, кто придет через пять минут.

Мужчина сжал саквояж крепче. Пальцы побелели на ручке.

— Я не…

— Знаю, — сказал я. — Вы не вор. Не преступник. Вам поручили доставить предмет и забрать конверт. Простая работа. Вы ее выполнили. А потом все пошло не так.

Тишина. Рейн тек внизу, вода тихо плескалась о каменный парапет. Трамвай прозвенел на дальнем конце набережной, фары качнулись в темноте.

Мужчина смотрел на меня. Страх, расчет, растерянность, во взгляде все одновременно.

— Пойдемте, — сказал я. — Тут рядом кафе. Поговорим.

Кафе «Райнфельден», маленькое, на углу Обере Райнвег и Райнгассе. Дюжина столиков, деревянные стулья, стойка с медной кофеваркой.

Стены обшиты темными панелями, на полках оловянные кружки и старые фотографии Базеля в рамках. Газовые фонари снаружи, электрический свет внутри, теплый и желтоватый.

Посетителей мало, поздний вечер. Пара за угловым столиком, мужчина с газетой у стойки, официантка протирала стаканы.

Мы сели у окна, лицом к двери. Я заказал два кофе. Официантка, молодая, в белом переднике, принесла через минуту. Фарфоровые чашки, блюдца, ложечки. Швейцарский кофе, крепкий и черный.

Мужчина сидел напротив. Саквояж на коленях, руки на саквояже. Не пил. Смотрел на чашку.

Я достал бумажник. Не для денег, мне нужен психологический прием. Положил бумажник на стол, раскрытым, так, чтобы виднелось удостоверение ФБР. Золотой значок, фотография, надпись «Federal Bureau of Investigation». Просто на столе, между чашками.

Мужчина увидел. Лицо дрогнуло. Пальцы сжались крепче.

— Итан Митчелл, — сказал я. — ФБР. Работаю совместно со швейцарской федеральной полицией и Интерполом.

Пауза. Пять секунд.

— У вас в саквояже конверт с деньгами. Оплата за бриллиант «Персидская звезда», украденный из Национального музея в Вашингтоне шестого августа. Стоимость камня пятнадцать миллионов долларов. Рудольф Хаас задержан полчаса назад с поличным. Ваши отпечатки есть на стакане виски в гостиной, на дверной ручке и на саквояже. Ваше лицо видели консьерж и таксист. Номер такси записан.

Я говорил тихо, ровно, без нажима. Перечислял факты, как пункты списка. Без угроз, без повышения голоса.

— Вам предъявят обвинение в посредничестве при сбыте краденого. Швейцарский суд. Это серьезная статья.

Мужчина не двигался. Дыхание частое и неглубокое.

Я отпил кофе. Поставил чашку. Подождал.

— Но, — сказал я, — вы не главный фигурант. Вы курьер. Посредник. Человек, выполнивший поручение. Я это понимаю. Швейцарский прокурор тоже поймет, если увидит готовность к сотрудничеству.

Дверь кафе открылась. Вошли Бруннер и Моро. За ними двое агентов, Майер и Вебер.

Бруннер увидел нас за столиком. Лицо напряглось. Шагнул вперед.

Я поднял руку. Открытая ладонь, просящий жест. Не резкий, не грубый. Чтобы дал мне время.

— Десять минут, — сказал я, глядя на Бруннера. — Помните?

Бруннер замер. Скулы напряглись, желваки двигались под кожей. Инспектор швейцарской федеральной полиции, на территории которого иностранный агент допрашивает подозреваемого в кафе, без протокола, без адвоката, без санкции. Нарушение всех правил, писаных и неписаных.

Моро встал за плечом Бруннера. Посмотрел на меня. Потом на мужчину с саквояжем. Потом снова на меня. Легко коснулся локтя Бруннера.