Тренировочный День 13 (СИ) - Хонихоев Виталий

Чуть в стороне держалась ташкентская тройка — Гульнара Каримова, Зульфия Рахимова и Надежда Воронова. Каримова стояла неподвижно, руки сложены на груди, лицо — как маска. Тёмные очки она так и не сняла, хотя в холле было темновато. Рахимова, «Газель», переплетала свои косички, позвякивая браслетами.

— Нормальные они девчонки. — говорит стоящая рядом с ними Надежда Воронова: — вон та, в очках — вообще странные стихи пишет, прямо с лету. Слушай, какая рифма к слову «в процессе», а? На месте?

— Принцессе. — отвечает Зульфия Рахимова и ее многочисленные браслеты звякают, соприкасаясь: — принцессы в процессе, вот как мы сейчас. А то, что девчонки прикольные я сразу поняла. Если бы наша Королева с ними не посралась еще… она же летела рядом с их Ариной, Принцессой Железякой.

— Помолчи, Рахимова. — морщится Гульнара Каримова: — у меня от тебя уже голова болит.

Ещё дальше, почти у самой стены, стояла Евдокия Кривотяпкина. Невысокая, стриженная под ёжика, с пластырем на переносице и тонким шрамом на щеке. Она разглядывала плакат на стене — что-то про социалистическое соревнование — с таким выражением лица, будто читала приговор. Рядом с ней Нина Петрова тихо переговаривалась с Виктором.

— Товарищи!

Голос прорезал гул холла, как нож.

Все обернулись.

К ним подошёл человек в сером костюме. Невысокий, сухой, с залысинами и аккуратно подстриженными усиками. Лицо — незапоминающееся, из тех, что видишь в очереди за колбасой и тут же забываешь. Но глаза — цепкие, внимательные, оценивающие. В руках — кожаная папка.

Курников. Сопровождающий от комитета.

— Товарищи спортсмены, — повторил он, останавливаясь перед группой. — Номера готовы. Проходим быстро, не задерживаемся. Все ко мне.

— В смысле — все? — спросила Алёна. — В один номер?

Курников посмотрел на неё так, будто она сморозила глупость.

— В мой номер. Для инструктажа. Холл — общественное место, советские спортсмены не могут стоять в холле чтобы все их могли увидеть.

Он развернулся и пошёл к лестнице. Девушки переглянулись.

— Так нас завтра и так все увидят. — сказала Маслова: — какая к черту разница?

— Пошли, — тихо сказала Маша и двинулась следом за сопровождающим. Номер Курникова был на втором этаже, в конце коридора. Стандартный одноместный — узкая кровать, застеленная коричневым покрывалом, письменный стол у окна, шкаф, тумбочка с графином воды. На столе — та самая кожаная папка, раскрытая. Рядом — стопка паспортов.

Как только вся команда втиснулась в номер — стало тесно. Девушки набились как сельди в бочку: кто-то присел на край кровати, кто-то привалился к стене, кто-то остался стоять у двери. Пахло пылью, чужим одеколоном и чем-то казённым.

Курников встал у окна, спиной к свету. Лица его почти не было видно — только силуэт на фоне занавески.

— Итак, — начал он, и голос его звучал ровно, без эмоций, как диктор на вокзале. — Порядок пребывания. Слушаем внимательно, вопросы в конце.

Он взял со стола листок бумаги.

— Первое. Документы.

Его рука опустилась на стопку паспортов.

— Все документы остаются у меня. До отъезда. Это стандартная процедура для выездных делегаций.

— А если… — начала Алёна.

— Вопросы в конце инструктажа, — отрезал Курников. — Второе. Режим передвижения. Выход из гостиницы — только в составе делегации, только в сопровождении ответственного лица. То есть меня. Самостоятельные прогулки по городу запрещены.

— Но… а как же Карлов Мост? — раздался голос Лили Бергштейн: — и мост, и кнедлики, и мощеные улочки! И часы… нам Сашка про часы рассказывала!

— Вы сюда приехали не достопримечательности разглядывать. Наша страна доверила вам отстоять честь всего советского народа в спортивном поединке. Это такая же война, как та на которой воевали и гибли наши деды и отцы. — Курников выпрямляется и окидывает всех присутствующих взглядом: — они умирали за ваше право жить под мирным небом, а вы будете по магазинам тут бегать? Развлекаться? — его взгляд упирается в Лилю и та — опускает глаза.

— Нет… — говорит она тихо.

— Ваша задача — выиграть матч у чехов. — продолжает рубить Курников: — и не совершить никаких действий, так или иначе порочащих образ советского гражданина и спортсмена. Тем более вы — девушки. Советские спортсменки — лакомый кусок для западной прессы, имейте это в виду. Потому любые контакты с местным населением — только через официального переводчика.

— А где переводчик? — спросила Каримова.

— Переводчик будет предоставлен на матч. До матча — необходимости в контактах нет.

— Но если нам нужно что-то купить… — это Рахимова, «Газель», звякнула браслетами.

— Всё необходимое есть в гостинице. Питание трёхразовое, в столовой на первом этаже. Расписание на двери.

Виктор, стоявший у самой двери, шагнул вперёд.

— Товарищ Курников, — сказал он, и голос его звучал мягко, примирительно. — Может, разрешим девочкам хотя бы по окрестностям пройтись? Воздухом подышать, ноги размять после дороги. Всё-таки матч через два дня, им нужно быть в форме… а как быть в форме если даже выходить из номеров нельзя?

Курников повернул голову. Медленно. Как сова, которая ищет свою жертву.

— Товарищ Полищук, — произнёс он, и температура в комнате словно упала на несколько градусов. — Вы отвечаете за спортивную подготовку команды. Я отвечаю за безопасность делегации. Вы делаете свою работу — я делаю свою. Вопросы?

Пауза.

Виктор не отвёл взгляда. Несколько секунд они смотрели друг на друга — тренер и комитетчик, — и воздух между ними словно загустел. Потом Виктор кивнул. Коротко, сухо.

— Вопросов нет.

— Отлично.

Курников снова повернулся к команде.

— Четвёртое. Размещение. Комнаты распределены, список у администратора. Пятое. Отбой в двадцать два ноль-ноль. Подъём в семь. Завтрак с семи тридцати до восьми тридцати. Обед с тринадцати до четырнадцати. Ужин с девятнадцати до двадцати.

Он положил листок на стол.

— Послезавтра — матч. Завтра — день отдыха. Отдыхаем в номерах. Вопросы?

Тишина.

Лиля смотрела в окно. Огни города плыли за стеклом, как светлячки в банке. Такие близкие. Такие далёкие.

— Значит вопросов нет, — сказал за всех Курников. — Свободны. Ключи у администратора.

Девушки начали выходить из номера — молча, одна за другой. В коридоре было прохладно и тихо. Где-то внизу, в холле, тикали большие напольные часы. Лиля вышла последней. В дверях она обернулась — Курников уже сидел за столом, перебирая бумаги. Стопка паспортов лежала рядом с его локтем, аккуратная, ровная. Скучная и безнадежная, почти как он сам.

Номер 314 был на четверых — и по советским меркам это был практически люкс. Две широкие кровати, не двухъярусные нары, а нормальные, с деревянными спинками и пружинными матрасами, которые не скрипели при каждом движении. Постельное бельё — белоснежное, хрустящее, пахнущее чем-то цветочным. На каждой кровати — по два пухлых одеяла в пододеяльниках с вышитым логотипом гостиницы.

У окна — письменный стол из настоящего дерева, не из прессованных опилок, а из чего-то тёмного, полированного. На столе — настольная лампа с абажуром из матового стекла, пепельница, блокнот для записей с тем же логотипом и два карандаша, остро заточенных. Рядом — телефонный аппарат, бежевый, с крутящимся диском.

Шкаф — встроенный, с зеркальной дверцей во весь рост. Внутри — деревянные плечики, не проволочные, а настоящие, и даже пахло кедром. В углу — кресло, обитое тёмно-зелёным велюром, с подлокотниками и маленькой подушечкой.

Но главное — ванная. Отдельная. С дверью. С белой кафельной плиткой, большим зеркалом, раковиной на фаянсовой ножке и — невиданное дело — феном для волос, закреплённым на стене. И полотенца, пушистые, в три ряда на хромированной сушилке.

— Классно, тут фен есть! — Алёна Маслова стояла в дверях ванной. — Прямо в номере бесплатный фен! А вы видели маленькие кусочки мыла и маленькие зубные щетки! Знала бы, так свою паковать не стала бы.