— Ест новости.
Я подобрался, стряхивая оцепенение.
— Взяли?
— Взяли.
— Где?
— Нарвский тракт. Нацелился на Польшу. Конечная точка маршрута — Вена.
Румянцев усмехнулся.
— Глупая птичка. Жадность сгубила. Тихого побега ему показалось мало, захотелось напоследок блеснуть. Оставил письмо здесь, в Петербурге. Своей пассии, актрисе из французской труппы, мадемуазель Жюли. Текст примерно такой: «Жди, ангел мой. Скоро стану Крезом, пришлю карету, и Вена упадет к нашим ногам».
— Идиот, — выдохнул я. — Гормоны отключают мозг.
— Люди Ушакова перехватил депешу. Актрису прижали — она и сдала своего ухажера. Трактир «У старого дуба», тридцать верст от заставы. Засада сработала грамотно.
Румянцев потер замерзшие руки, разгоняя кровь.
— Явился под утро. С охраной, наемниками. Прием был радушным: спеленали тепленькими, даже пискнуть не успели. При клиенте — золото. Тяжелый груз. И бумаги.
— Бумаги? — Внутри сработал сигнал тревоги. — Содержание?
— Векселя. Письма. Он вывозил архив целиком, рассчитывая на высокую плату. Секретные сведения, Ваше Сиятельство. На Светлейшего, на Наместника, на вас. В Вене он наверняка собирался торговать нашими головами.
Челюсти сами собой сжались до скрипа. Крыса. Обычное воровство его не устраивало — гад методично собирал досье, готовя плацдарм для безбедной старости. Измена наверняка планировалась давно, иначе не успел бы на скорую руку все это состряпать.
— Где он?
— На старой мельнице, пять верст лесом. Место надежное. Мои люди присматривают, а Ушаков подождет. Я даже не допрашивал его, сразу к вам.
— Личности захватчиков ему известны?
— Считает нас разбойниками с большой дороги. Лиц не светили, вежливостью не отличались. Сидит, трясется, торгуется за свою шкуру.
— Отлично. — я хмыкнул. — Веди. Разговор предстоит приватный.
— Прямо с бала?
— Лучшего момента не найти. Меншиков набрался, Петр увлеченно спорит с датским послом об устрицах. Исчезновение графа Небылицына останется незамеченным. В крайнем случае — свалят на внезапный порыв страсти. Поехал проветриться.
Румянцев повернулся к выходу.
— Сани у черного входа, за оранжереей.
Покинув террасу, мы нырнули в темноту заснеженного парка. Мороз обжигал щеки, снег скрипел под сапогами, отсчитывая шаги. Где-то позади ухнул фейерверк, рассыпаясь в небе зелеными брызгами. Праздник продолжался, не ведая, что в гнилой избушке неподалеку дрожит человек, способный одним словом превратить этот фейерверк в пепелище.
Сани — простые розвальни без гербов и фонарей — ждали у стены. Пара крепких коней прядала ушами.
— Пошел! — свист Румянцева взбодрил коней.
Они рванули, унося нас прочь от огней дворца. Лесная дорога петляла между сугробами, ветки хлестали по лицу, ветер пытался выдуть мысли из головы.
Я анализировал ситуацию. Личность предателя была мне известна, хоть мозг и отказывался принимать этот факт.
Предстояла хирургическая операция без наркоза.
Через час, сквозь частокол деревьев, проступил черный скелет мельницы. Заколоченные глазницы окон, проваленная крыша. Идеальная декорация для финала.
— Приехали. — Румянцев натянул вожжи, останавливая бег.
Выбравшись из саней, я оправил мундир.
— Ну, веди. Взглянем на твою птичку.
Гнилой остов мельницы нависал над болотом, скалясь черными провалами окон на фоне равнодушных звезд. Петли взвыли, когда плечо Румянцева впечаталось в рассохшуюся древесину.
В нос ударил коктейль запахов: сырая плесень и мышиный помет. Одинокий масляный фонарь на бочке выхватывал из тьмы облупленные стены, заставляя тени плясать пляску святого Витта.
В центре этого натюрморта, примотанный к шаткому стулу, сжался человек. Веревки врезались в запястья, ноги намертво притянуты к ножкам. Дорогой бархатный кафтан превратился в лохмотья, кружева посерели от грязи, а голова безвольно свисала на грудь, скрывая лицо.
Звук наших шагов подействовал на него как удар током.
— Кто здесь? — Хрип, вырвавшийся из пересохшего горла, мало напоминал человеческую речь. — Разбойники? Я заплачу! Золото в седельных сумках! Забирайте все, только отпустите!
Слившись с темнотой у входа, я наблюдал. Румянцев нарочито медленно поправляя перчатки, вошел в круг света.
— Золото оставь себе. — Голос адъютанта звучал буднично, как приказ каптенармусу. — Нас интересует правда.
Пленник дернулся, силясь выпрямить спину. Страх вытеснил из его голоса остатки баса, сорвав на истеричный фальцет:
— Вы хоть понимаете, на кого руку подняли⁈ Я — государственный человек! Одно мое слово и вас из-под земли достанут! Сибирь раем покажется!
Усмешка сама собой искривила губы.
— Государственный человек? — Я вышел из сумрака, но лицо оставил в тени. — А по моим сведениям ты проходишь как вор и предатель.
Фигура на стуле окаменела. Голос сработал лучше любого пароля.
— Кто ты? — шепотом проблеял он.
— Тот, кого ты оценил в тридцать сребреников для австрийской короны.
Я подошел к фонарю, позволяя свету очертить профиль.
Пленник вскинул голову. Одутловатая физиономия, украшенная живописным фингалом и рыжей щетиной, исказилась. Маленькие, бегающие глазки, привыкшие искать выгоду, теперь расширились от ужаса узнавания.
Афанасий Щеглов. Моя замена в Игнатовском, на период отсутствия. Бастард Меншикова.
— Ты… — воздух с свистом покинул его легкие. — Ты нашел меня.
— Нашел, Афанасий. Путь побега впечатляет, но Вена — плохой щит от моих должников.
Я беглым взглядом пробежался по письмам, лежавшим на столе. Весомые улики, однако.
— Я ничего не делал! — Стул жалобно заскрипел под его рывками. — Это ошибка! Я ехал по торговым делам!
— Торговым? — Пачка перехваченных бумаг, которую я взял и бросил о стол, его покоробила. — И каков же товар? Секреты Империи? Жизнь Наместника? Моя голова?
Я ткнул пальцем в верхний лист.
— Вот твоя коммерция. Письма к австрийскому послу. Расписки. Векселя. Этого хватит не просто на плаху, а на показательное колесование с трансляцией на всю Европу.
Щеглов скосил глаза на бумаги. Логика, видимо, подсказала ему, что игра проиграна. Тело обмякло, словно из марионетки выдернули нити.
— Зачем? — вопрос был искренним. — Чего тебе не хватало? Двор, покровительство Наместника. Твой… благодетель осыпал тебя золотом. Живи и радуйся.
Взгляд, который он метнул на меня, был пропитан такой желчью, что ею можно было травить крыс.
— Чего? — прошипел он, брызгая слюной пополам с кровью. — Имени! Мне не хватало имени!
Плевок ударился о грязный пол.
— Я — бастард! Ублюдок! «Племянник»! Всю жизнь этот шепот за спиной. «Щенок Меншикова», «приживалка». Отец откупается деньгами, должностями, но признать? Никогда! Я для него — ошибка молодости. Грязное пятно на сиятельном мундире генералиссимуса. Даже фамилии пожалел! Щеглов! Птичья фамилия для птичьих прав!
Лицо его превратилось в маску ненависти.
— А Алексей… Наместник… Он же играл со мной. Приблизил, как собаку. «Фас, Афанасий! Служи, Афанасий!». Думал, купил меня с потрохами. Думал, я буду вечно вилять хвостом за косточку. А в глазах — презрение. Он Романов, голубая кровь, а я — придорожная грязь.
— И ты решил отомстить за это?
— Я решил взять свое! — визг отразился от стен. — Австрийцы предложили то, что вы зажали. Титул графа! Земли в Силезии! Я стал бы кем-то! Уехал бы туда, где никто не знает, что я сын прачки! Стал бы равным среди равных!
— И цена этого билета в высшее общество — продажа Родины? Пособничество убийце?
— Да! Да! Будьте вы прокляты! И ты, Смирнов! Выскочка! Безродный технарь, ставший графом! Почему тебе — все лавры, а мне — объедки с барского стола? Ты возник из ниоткуда и все урвал. А я, плоть и кровь Светлейшего, должен кланяться тебе в пояс?
— Я заработал свое имя, — отрезал я, не повышая голоса. — Результатом. А ты пытался украсть чужое.
