Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

Гордиевский, Калугин. Генералы КГБ, торговавшие живыми людьми, своими агентами. Партийная элита девяностых, конвертировавшая партбилеты в акции и виллы на Лазурном берегу.

Это вирус, прошитый в человеческой природе.

Всегда найдется тот, кто решит, что его недооценили. Что ему недодали. Что он умнее, талантливее начальства. Обида, зависть, уязвленное эго — идеальная питательная среда.

Щеглов был хрестоматийным примером. Ничтожество, мнившее себя непризнанным гением. Он ненавидел мой успех, ненавидел право рождения царевича Алексея, ненавидел отца за то, что тот держал его в тени. Ненависть стала топливом для измены.

Мы строим заводы, льем пушки, создаем спецслужбы. Внешний враг — австриец, турок, англичанин — понятен. Его можно просчитать, его можно победить.

Но как поставить защиту против гнили внутри? Как защититься от того, кто улыбается тебе за ужином, а под кафтаном греет стилет?

Система не давала ответа. Оставалась только паранойя. Подозрение как образ жизни. Страшная цена за власть — одиночество.

Сани вылетели из леса, и тьма сменилась слепящим сиянием дворца, который полыхал огнями. Гремела музыка, праздник набирал обороты.

Мы затормозили у бокового входа.

— Прибыли. — Румянцев спрыгнул в снег.

— Спасибо, Александр Иванович. — Я выбрался из саней. — Сегодня ты спас меня. И удержал равновесие системы.

— Служу Империи.

Поднимаясь по лестнице, я старался контролировать каждый шаг.

В дверях возник Меншиков — пьяный, шумный, великолепный в своей расхристанности. Парик съехал на ухо, камзол распахнут, глаза шарят по толпе.

Наткнувшись взглядом на меня, он расплылся в улыбке:

— А-а-а, Петруха! — Громовой голос перекрыл оркестр. — Нашелся! Идем, там такие наливки привезли — мед!

Я смотрел на его лоснящееся, довольное лицо, на пальцы в тяжелых перстнях. Светлейший не ведал, что его сына больше нет, что тело сейчас медленно опускается на дно черной трясины.

И я промолчу. Буду пить, шутить, обсуждать казенные подряды. Просто потому, что надо.

— Идем, — сказал я, через силу. — Выпьем. За друзей.

— За друзей! — подхватил он. — И чтоб враги сдохли!

— Чтоб сдохли, — эхом повторил я.

Глава 15

Мягко покачиваясь, карета разрезала тьму ночного Петербурга. Шуршание полозьев по свежему насту должно было убаюкивать, правда сон бежал прочь из-за адреналинового отходняка. За окном, в тусклом свете редких фонарей, проплывали силуэты домов, пока я пытался собраться с мыслями.

Меншиковский бал остался позади, но привкус фальши все еще висел на губах. Все эти елейные улыбки, паркетные шарканья, тосты «виват» — обыкновенный театр абсурда. Всего час назад я отправил на тот свет человека. Сына моего друга, товарища. И вот, экипаж везет меня в теплую постель, а мир вокруг продолжает вращаться, словно ничего не произошло.

Напротив, утопая в соболях, сидела Анна и молчала. Лишь внимательный, тревожный взгляд выдавал ее напряжение.

— На тебе лица нет, — тихо произнесла она. — Вид такой, словно мы едем с похорон.

Я хмыкнул, продолжая буравить взглядом темноту за стеклом.

— Похороны и есть, Аня. Хоронили совесть.

— Опять самобичевание, — вздохнула она, поправляя муфту. — Петр, ты выполнил долг. Щеглов предал нас. Он продал бы всех с потрохами при первой возможности.

— Мозг принимает аргументы. Однако здесь… — я ударил кулаком по груди. — Здесь механизм сбоит. Шестеренки скрежещут.

Повернувшись к жене, я всмотрелся в ее лицо. В полумраке кареты оно казалось мраморно-бледным, неземным.

— Знаешь, Аня, в моих первоначальных чертежах значились мосты, колокола и заводные соловьи для царских племянниц. Где-то на периферии сознания маячил домик у реки и мастерская, пропахшая сосновой стружкой.

Я сделал паузу, прогоняя ком в горле.

— Реальность же внесла свои коррективы. Вместо созидателя из зеркала на меня смотрел мясник. Мои машины перемалывают людей сотнями, превращая пехотные полки. Приходится убивать детей друзей в грязных сараях, интриговать и изображать мертвеца. Инженер во мне умирает. Я словно черт из табакерки, выскакивающий лишь для того, чтобы перерезать кому-то глотку.

Теплая ладонь Анны накрыла мою руку.

— Какой же ты дурачок, Петя, — в ее голосе звучала снисходительная ласка, с какой утешают нашкодившего ребенка. — Идеального мира не существует. Игрушки — это прекрасно. Тем не менее, для спокойных игр в детской необходима надежная охрана у дверей. Уютный домик у реки стоит ровно до тех пор, пока лес зачищен от волков. Иначе хищники сожрут и архитектора, и его творение.

Она сжала мои пальцы крепче.

— Убийцы прячутся в подворотнях. Ты же — сторож с тяжелым мушкетом. Твоя служба обеспечивает безопасность мне, Алексею, государю, всей России. Благодаря тебе враги не на подступах столицы, а наши деревни не пылают от факелов. Ты погрузил руки в грязь, позволив всем остальным остаться чистыми.

В ее глазах горела такая фанатичная вера, что тяжесть на душе немного отступила.

— Сторож… — я покатал слово на языке. — Звучит функционально. Приемлемо. Правда, мушкет чертовски тяжел, Аня.

— Сторож необходим. Взгляни туда.

Она кивнула на окно, где вдалеке мерцали огни верфи.

— Там кипит работа. Люди строят твои корабли. Вера в то, что эти гиганты защитят их дома, дает им спокойный сон. У них есть армия, флот, царь. И есть ты. Человек, вкладывающий меч в их руки.

— Я вкладываю смерть, Аня. «Шквалы», ракеты…

— Ты даешь им щит! — ее хватка стала сильной. — Мир — это дикий лес, Петр. Слабые здесь идут на корм. Нам нужна сила, чтобы выжить. Австрийцам, шведам, туркам, британцам плевать на наши высокие моральные качества. Их интересуют земли, руда, торговые пути. Ради того, чтобы этот кусок встал у них поперек горла, можно и нужно прикончить подлеца.

Слушая ее, я не переставал удивляться. Под шелками и фарфоровой кожей этой светской дамы скрывался стальной стержень ее предков-старообрядцев, что уходили в скиты и горели в срубах, предпочитая смерть подчинению.

— Страшный ты человек, Анна Борисовна, — усмешка вышла искренней. — Инквизитор в кринолине.

— Я жена Смирнова, — парировала она, присаживаясь ко мне ближе и кладя голову мне на плечо. — Оставь терзания. Святые на земле долго не живут. Ты человек, берущий на себя самую грязную работу ради чистоты остальных. Это тоже подвиг. Возможно, тягчайший из всех.

— Тяжелый… — согласился я, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы. — Давит.

— Справимся.

Карета свернула в ворота особняка. Одинокий фонарь у входа отбрасывал на сугроб желтый круг света.

— Щеглов выбрал свою судьбу сам. Оставь его мертвым, — прошептала Анна. — Сосредоточься на живых. На нас и том, что мы построим после войны.

— После войны… — эхом отозвался я. — Кажется, этот горизонт недостижим.

— Любая зима заканчивается. Любая война имеет конец. Мы — останемся.

Остаток пути прошел в молчании. Тепло ее тела, ровное дыхание рядом — все это работало лучше любого успокоительного. Тьма, давившая на череп весь вечер, начала рассеиваться.

Да, моя функция — сторож. Я охраняю периметр этого хрупкого мира, который мы с таким трудом возводим. Если инструкция требует открывать огонь на поражение — я буду стрелять. Хаос — слишком дорогая альтернатива.

Экипаж остановился у крыльца. Окна дома светились приветливо, обещая покой и временное перемирие с реальностью.

— Приехали, граф, — Анна поправила прическу, готовясь к выходу. — Выше нос. Завтра новый день. Новые задачи.

— Новые пушки, — уточнил я.

— И пушки. И мосты. Все построим, Петя. Абсолютно все.

Выбравшись из кареты, я полной грудью вдохнул морозный воздух — бодрящий, злой, чистый.

— Спасибо.

— За что? — она обернулась на ступенях.

Я поцеловал ее, игнорируя вопрос.

Когда она отстранилась, спустя минуту, ее смех прозвенел в ночной тишине чистым серебряным колокольчиком.