Мы дотащили его до двери. Очкарик уже ждал там, придерживая перекошенную створку плечом. Внутри он успел расчистить угол, кинув на пол старый матрас, который днём ещё прятали за сломанным шкафом. В темноте всё это выглядело как берлога после пожара, но выбирать нам не приходилось.
— Сюда, — коротко сказал Очкарик.
Мы втащили Шмеля внутрь и уронили на матрас. Я сразу велел Игорю:
— Накидай сверху веток на тачку.
Он глянул на меня зло, но спорить не стал.
Шмель обмяк, зубы он всё ещё стискивал, но лицо было бледным и мокрым. Кровь всё равно проступала через куртку — не лилась ручьём, но упрямо ползла сквозь ткань, как через тряпку под краном. Тащить его в больницу было нельзя, на хвост тут же упали бы менты.
— Если кто узнает… — начал Шмель.
— Лежи молча, тебе силы для другого нужны, — сказал я.
Спорить он уже не смог.
Скоро вернулся Шкет. По лицу было видно, что с дежурной сработало. Он тащил в руках всё, что успел урвать: бинты, пузырёк спирта, йод, вату, ножницы и старую клеёнку. Очкарик следом, даже не переводя дух, приволок таз с тёплой водой и простыню, уже на бегу разорванную на полосы.
Когда я разрезал на Шмеле куртку, ткань у бока уже прилипла к телу. Кровь успела схватить её намертво, и отдирать пришлось медленно, по кускам, чтобы не содрать вместе с тряпкой лишнего. Он молчал ровно до того момента, пока я не отлепил последний прилипший край. Потом всё-таки выдал короткий мат и так вцепился пальцами в матрас, что костяшки побелели.
Рана выглядела паршиво сразу. Бок у Шмеля разворотило: вход был грязный, рваный, кровь шла не фонтаном, но упрямо. Пуля, похоже, не прошила плоть навылет. Или села неглубоко, или вошла косо и осталась где-то в мясе.
Шмель уже успел потерять слишком много крови, а значит, мог ещё держаться на злости — и так же быстро потом выключиться прямо у нас на руках.
Я быстро оглядел край раны, пальцами нащупал, откуда сильнее сочится, и коротко сказал:
— Будет жечь.
Шмель лежал бледный, мокрый, с губами, сжатыми в тонкую полоску.
— Да неужели, — выдохнул он.
Шкет, который до этого держался, всё-таки не выдержал, и фонарик в его руке затрясся. Малого уже вело от вида крови и того, что на матрасе лежит не свой пацан, а взрослый браток, которого мы выхаживаем в бывшем штабе Рашпиля.
— Ты откуда вообще знаешь, как это делать? — пискнул он.
— Кино много смотрел, — бросил я. — Фонарик держи ровно.
Шкет нервно сглотнул и послушно поднял руку выше. Луч света дрогнул, мазнул по стене, по чёрной балке, по тазу с водой, потом лёг куда надо. Очкарик хмыкнул себе под нос, явно не поверил в то, что я сказал. И правильно. По тому, как я сразу полез смотреть край раны, как пальцами нащупал, где сильнее льёт, и как велел подать сперва не йод, а спирт и бинт, даже дурак бы понял, что это не из кино. Просто времени объяснять им сейчас не было, да и правду всё равно не скажешь.
— Спирт, — сказал я.
Очкарик тут же подал пузырёк. Он уже сам понял, что нужно раньше, чем я успел договорить. Держался пацан лучше всех. Не суетился, не ахал и не строил из себя героя. Просто стоял рядом и делал, что нужно.
— Свет ближе, — бросил я Шкету. — Не мне в лоб, сюда.
Он двинул луч ниже. Я лил спирт не жалея — нормально, с запасом, чтобы смыть всё, что успело налипнуть. Шмель выгнулся всем телом, так, будто там не жгло, а прожигало насквозь, но даже сейчас не заорал. Только втянул воздух и сильнее вжал голову в матрас.
Шкет отвернулся к стене, делая вид, будто ему просто интересно смотреть на обгоревшие балки. Очкарик, наоборот, забрал у малого фонарик, встал рядом и светил так чётко, будто всю жизнь работал у подпольного хирурга.
— Держи край, — сказал я ему, протягивая бинт.
Он молча подхватил ткань там, где я показал. Шмель снова коротко выматерился, но уже тише — силы у него уходили быстрее, чем злость.
Я ещё раз прижал рану бинтом. Пока мы его только держали на грани, не больше.
Шмель дышал всё так же коротко, рвано. Воздух входил в него с хрипом, выходил через зубы, а лицо у него было уже не просто серое — какое-то восковое, будто вся кровь, что ещё оставалась, ушла в рану. Я затянул бинт под ребром сильнее, чтобы прижать как надо. Он на миг вцепился мне в предплечье, но тут же отпустил.
— Потерпишь, — сказал я.
— А то что? — выдавил он.
— А то сдохнешь, — ответил я. — И всем будет неудобно.
На это Шмель даже усмехнулся, но криво, через силу. Бодрился. Я видел такие рожи раньше: пока человек в сознании, он сам себе врёт, что всё нормально. А потом просто складывается, и вся его бодрость остаётся на полу рядом с кровью.
— Нормально всё, — прохрипел Шмель, будто подтверждая мои мысли. — Не суетитесь… до утра дотяну.
— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы ставить себе диагнозы, — отрезал я.
Я закрепил бинт, проверил, где держит, а где может поползти, и только потом отпустил. Под пальцами всё ещё чувствовалось, как под повязкой живёт рана — пульсирует тяжело, упрямо, нехорошо. Простыня под ним уже пропиталась пятнами, и в свете фонаря они казались почти чёрными.
Когда перевязка была готова, я подложил ему под спину свёрнутое одеяло, чтобы не заваливался на раненый бок. Он едва заметно дёрнулся, но возражать уже не стал.
— До утра жить будет? — шепнул Очкарик.
Я выпрямился, вытер ладонь о кусок порванной простыни и посмотрел на Шмеля. Глаза у него были полуоткрыты.
— Если просто лежать — может и не дотянуть, — сказал я. — Ему врач нужен. И быстро.
Шкет дёрнулся так, будто я сказал не «врач», а «милиция».
— Прям врач? Сюда?
— Я его сейчас только перевязал. Это не лечение.
Шмель открыл один глаз и мутно посмотрел на меня.
— Слышь, малой…
— Чего?
— Я такие темы не забываю…
— Потом, — сказал я. — Сейчас молчи.
Он криво усмехнулся, хотел ещё что-то вякнуть, но не успел. Голова у него вдруг тяжело качнулась назад, глаза поплыли и закатились.
— Шмель, — резко сказал я.
Он не ответил. Только воздух вышел сквозь зубы.
Шкет съежился у стены. Очкарик машинально поднял фонарик выше, посветил Шмелю в лицо и сглотнул.
— Он чего?..
— Вырубился, — сказал я. — И это хреново.
Я сразу приложил пальцы к шее, потом к запястью. Пульс был. Слабый, рваный, но был. Лучше от этого не стало: до утра на одной перевязке он мог и не дожить.
Пока мы возились со Шмелём, Игорь вернулся, но молчал, застыв в дверях. Просто стоял у двери, сложив руки на груди, и по нему было видно, что внутри у него уже всё кипит.
Когда Шкет с Очкариком вышли вылить таз и принести чистую тряпку, в складе остались только мы вдвоём и Шмель в отключке.
— Что за стволы? — спросил Игорь. — И при чём тут Лёха?
Я не стал юлить.
— Его видели рядом с пацаном, которого сняли из-за захода по стволам Волков, — ответил я. — Пыж там тоже был.
Игорь будто налетел на невидимую стену. Только что стоял ровно — и вдруг весь застыл.
— Ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно.
— Лёха? Наш Лёха?
— Похоже, его подтянули в чужую взрослую тему. Или он сам в неё полез. Разницы мало.
Игорь уставился на меня так, будто ждал, что я сейчас сам скажу: да шучу я, проверяю тебя, смотрю на реакцию. Но я молчал. И он понял, что это не развод.
— Да пошло оно всё, — выдохнул он и сразу двинулся к двери. — Надо брать Пыжа, искать Лёху и вытаскивать его сейчас.
Я поймал его за плечо.
— Сядь.
Он тут же скинул мою руку.
— Не сяду.
— Один пойдёшь — сдохнешь или приведёшь хвост.
— А ты будешь тут сидеть, пока Лёха в дерьме?
— Если сейчас сорвёмся вслепую, потеряем и Лёху, и себя, и весь след, — отрезал я.
— След? — зло переспросил он. — Это Лёха, а не след! Брат наш!
— А для тех, кто вокруг него уже крутится, он именно след, — сказал я жёстко. — И если ты сейчас побежишь как брат за братом, тебя на этом и примут.
