Урановый след (СИ) - Смирнов Роман

— Заберём.

Королёв замялся. Сергей заметил это сразу — как дрогнули пальцы, как взгляд скользнул в сторону.

— Что?

— С Глушко будет непросто, товарищ Сталин. Мы… не очень ладим.

— Почему?

Королёв не сразу ответил.

— Характеры. Он считает, что главное в ракете двигатель, всё остальное приложится. Я считаю, что ракета это система, и двигатель только часть. Спорили много раз, наговорили друг другу лишнего. Давняя история.

— Вы можете работать вместе?

— Можем. Если он будет заниматься своим делом, а я своим. Но если посадить нас в один кабинет и заставить договариваться по каждой мелочи передерёмся.

Сергей чуть усмехнулся.

— Не передерётесь. Вы будете главным, он будет отвечать за двигатели. Всё остальное ваша забота. Если не договоритесь между собой, придёте ко мне. Один раз. Второго не будет.

— Понял, — сказал Королёв.

Сергей посмотрел на часы. Половина второго ночи.

— Поздно уже. Оставайтесь до утра, комната найдётся. Поскрёбышев устроит.

Королёв растерялся видимо, не ожидал.

— Спасибо, товарищ Сталин, но я могу…

— Можете. Но не нужно. Машина в Москву пойдёт в семь, выспитесь хоть немного. Завтра дел будет много, а сегодня уже кончилось.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Королёв поднялся тоже, помедлил у стола.

— Чертежи оставить?

Сергей посмотрел на исчёрканный лист формулы, стрелки, силуэт ракеты, разбитый на секции.

— Оставьте. Я посмотрю ещё раз.

Королёв коротко наклонил голову и вышел. В коридоре послышался голос Поскрёбышева, шаги, потом тишина.

Глава 25  

Утро

Королёв проснулся, несколько секунд он лежал, не открывая глаз, пытаясь понять, где находится. Кровать была незнакомая, слишком мягкая. Пахло сосновой смолой и чем-то ещё, чистым, свежим, как бывает за городом ранним летом. Он открыл глаза. Потолок белый, высокий. Занавески на окне светлые, сквозь них пробивается солнце. Комната небольшая, но обставленная хорошо: письменный стол у окна, шкаф, кресло, на стене картина с берёзами. Гостевая комната на даче Сталина.

Часы на тумбочке показывали шесть двадцать. Он спал меньше четырёх часов, но усталости не чувствовал. Внутри что-то гудело, как турбина на холостом ходу.

Королёв сел на кровати, потёр лицо ладонями. Вчерашний разговор всплывал обрывками. Ракета от Курска до Берлина. Полторы тысячи километров. Три километра в секунду. Связка двигателей. Немцы в Пенемюнде, двадцать пять тонн тяги.

И ещё: «Вы будете главным».

Он поднялся с кровати, подошёл к окну, отодвинул занавеску. За стеклом стояли сосны, между ними виднелась дорожка, белый гравий, дальше забор и будка охраны. Небо было ясное, голубое, без единого облака.

Пятнадцать лет он этого ждал. С двадцать пятого года, когда прочёл Циолковского и понял, что это не фантазия, а будущее. С тридцать первого, когда собрал первую группу энтузиастов в подвале на Садово-Спасской. С тридцать третьего, когда полетела первая советская жидкостная ракета, девять секунд полёта, четыреста метров высоты, но она полетела.

Потом были годы работы в НИИ, споры, интриги, нехватка денег и людей. Начальство, которое не понимало или не хотело понимать. Доклады, которые складывали в ящик. Проекты, которые резали на полуслове.

А теперь Сталин смотрит ему в глаза и говорит: вы будете главным.

Королёв отошёл от окна, начал одеваться. Пиджак висел на спинке стула, брюки кто-то выгладил за ночь. На столе стоял графин с водой и стакан.

В дверь постучали.

— Да.

Вошла женщина лет пятидесяти, седая, в белом переднике. Та самая, что вчера провожала его в комнату.

— Доброе утро. Завтрак накрыт в столовой, если желаете. Машина будет в семь.

— Спасибо.

Она кивнула и вышла.

Королёв спустился по лестнице, нашёл столовую. Длинный стол, белая скатерть, но накрыто только на одного. Каша, яйца, хлеб, масло, чай в фарфоровом чайнике. Он сел, взял ложку.

Есть не хотелось, но он заставил себя. День будет долгим, силы понадобятся.

За окном просыпалась дача. Прошёл охранник, где-то хлопнула дверь, завёлся мотор. Обычное утро, обычные звуки. Только для него всё изменилось.

Он доел кашу, допил чай. Посмотрел на часы: без четверти семь.

В столовую заглянул Поскрёбышев, всё такой же подтянутый, будто и не ложился.

— Машина готова, Сергей Павлович. Товарищ Сталин просил передать: через неделю ждёт план. Люди, сроки, ресурсы. Письменно.

— Передайте, что будет.

— И ещё. — Поскрёбышев чуть понизил голос. — Приказ о вашем назначении и переводе сотрудников подпишут сегодня. К вечеру будет у наркома.

Королёв наклонил голову. Значит, не сон. Значит, всё по-настоящему.

Он вышел на крыльцо. Чёрный ЗИС стоял у ступеней, шофёр уже за рулём. Утренний воздух пах хвоей и росой. Солнце поднималось над соснами, обещая жаркий день.

Королёв сел в машину, захлопнул дверцу. Мотор заурчал, ЗИС тронулся по гравийной дорожке к воротам.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Машина выехала на шоссе, набрала скорость. Шины шуршали по асфальту, мотор гудел ровно и мощно. Хороший мотор, американский, наверное. Или немецкий. Впрочем, какая разница.

Королёв открыл глаза, посмотрел в окно. Мимо проплывали подмосковные деревни, берёзовые рощи, поля. Бабы шли с вёдрами к колодцу, мужик вёл лошадь по обочине, дети бежали за машиной, махали руками.

Обычная жизнь. Люди просыпаются, идут на работу, пасут коров, растят хлеб. Никто из них не знает, что где-то в Германии строят ракеты с двигателями на двадцать пять тонн тяги. Никто не думает о полётах за пределы атмосферы. Для них небо это небо, звёзды это звёзды, а ракеты это фейерверки на праздник.

А он думает об этом каждый день. Каждую ночь. Даже когда спит.

Глушко.

Без него не обойтись, это правда. Валентин Петрович лучший двигателист в стране, может быть, в мире. Его камеры сгорания работают там, где другие плавятся. Его турбонасосы качают тонны топлива в секунду. Его форсунки распыляют горючее так, что оно сгорает полностью, до последней капли.

Но работать с ним невозможно.

Королёв помнил их последний разговор. Тридцать восьмой год, осень. Спорили о конструкции ракетоплана, о том, как крепить двигатель к фюзеляжу. Глушко настаивал на своём варианте, Королёв на своём. Слово за слово, и вот уже оба кричат, машут руками, а потом Глушко бросает чертежи на стол и уходит, хлопнув дверью.

С тех пор почти не разговаривали. Здоровались при встречах, и только.

«Если не договоритесь между собой, придёте ко мне. Один раз. Второго не будет».

Сталин сказал это спокойно, без нажима. Но Королёв понял: это не угроза. Это констатация. Второго раза действительно не будет, ни для него, ни для Глушко. Справятся или нет, третьего варианта нет.

Значит, надо справиться.

Он достал из кармана огрызок карандаша и блокнот, который всегда носил с собой. Начал писать.

Первое: встретиться с Глушко. Не звонить, не писать, а приехать лично. Посмотреть в глаза. Сказать: дело важнее обид. Ты отвечаешь за двигатель, я за всё остальное. Спорим по существу, не переходим на личности. Если не согласен, скажи сейчас.

Второе: Пилюгин. Система управления это половина успеха. Гироскопы, акселерометры, автоматика. Без точного наведения ракета это просто дорогой фейерверк. Пилюгин толковый, но у него своё начальство, свои планы. Надо вытащить его из авиационной тематики, переключить полностью.

Третье: Бармин. Наземное оборудование, пусковые столы, заправка. Об этом мало кто думает, а ведь ракету надо где-то собирать, как-то транспортировать, откуда-то запускать. Целая инфраструктура, которой ещё нет.

Четвёртое: полигон. Где испытывать? Подмосковье не годится, слишком близко к Москве, слишком много глаз. Нужно что-то далёкое, пустынное, с хорошей погодой. Казахстан? Средняя Азия? Надо смотреть карты, считать логистику.