Большой игрок 2 (СИ) - Моури Эрли

Ириэль с минуту молчала, пристально глядя на меня.

— А у тебя шикарные ноги. Ири, я когда-нибудь увижу их голыми? — спросил я, прерывая затянувшуюся паузу и будто невзначай хозяйничая у нее под юбкой.

Бесспорно, это была опасная игра, но именно она позволяла мне сбивать Ириэль с толка. Мне подумалось, если бы я послушно отвечал на ее вопросы, то шансов ее обмануть стало бы гораздо меньше, чем ответы при нервной игре в крайне озабоченного мужчину.

— Как звали ту магессу? — хетайла остановила мою руку под юбкой, накрыв своей.

— Сначала скажи, увижу ли я когда-то эти ноги голыми? — потребовал я, продолжая игру, и играя в нее уже с удовольствием даже при том, что рядом стояла оцепеневшая Анна.

— Вижу, ты совсем не боишься Альхиора, — она подавила смешок. — Может, и увидишь. Это зависит от того, насколько ты будешь мне предан и сможешь ли порадовать меня своими маленькими подвигами, которые я жду. Твоя идея с «АпПельсином» мне понравилась. С мылом и распродажей тоже неплохо. Продолжай в том же духе, красавчик. Итак, как имя той магессы? Только не вздумай меня обмануть, ведь я проверю, есть ли такая, — она сжала мою ладонь. Ее пальцы, недавно казавшиеся холодными, стали горячими, а глаза из серо-голубых вдруг стали бледно-зелеными.

— Перун Громовержец! — я усмехнулся и тут же поправился: — Нет, это не ее имя. Я не понимаю, что здесь такого тайного и к чему мне врать? Я бы мог соврать Ольховской, но не тебе. Имя ее — Лариса. Лариса Самсонова — дочь купца Самсонова и магессы из какой-то там академии, — сказал я, вспомнив детали из ночных похождений Весериуса. — Или ты думаешь, она подослана этими, вашими недругами из… — я не сразу вспомнил название враждебного Ириэль клана, — из Гульхара?

— Пока не знаю. Странно, что я не смогла найти тебя в эту ночь. Здесь что-то очень не так. Магесса… Еще одна земная стерва… — будто размышляя, произнесла Ириэль. — Мне не нравится, что вокруг тебя столько женщин. Не нравится, что ты на них так падок. Если ты… — она приблизила свое демонически красивое лицо к моему. Глаза ее снова изменили цвет теперь уже с зеленого на зеленовато-ореховый. — Будешь заниматься вместо «Богатея» женщинами, я оторву тебе член! И это не шутка.

— Уже ревнуешь? — я подался вперед, едва не коснувшись свои носом ее носика и попытался обнять ее, но хетайла легко удержала мои руки.

— Не говори глупости. Мне пора, — она встала.

— Тебя проводить к дому или хотя бы до повозки? — пошутил я, тоже вставая.

— Помни, я приглядываю за тобой, — сказала она и начала бледнеть.

— Ири! Подожди! А поцелуй! — продолжил я дурачиться.

Через несколько секунд от Ириэль остался лишь слабый запах сандала и лимонной травы — он сопровождал ее и в прошлый раз. Я даже не успел спросить у демоницы, как быть с Ольховской.

Баронесса сама пришла в чувства через несколько мгновений, как исчезла Ириэль. Аня судорожно дернулась и согнулась от кашля, едва не упав на стол. Из ее рта вырвался табачный дым, словно Ольховская вдохнула его всего пару секунд назад. Глаза ее покраснели. Когда приступ кашля прошел, она хрипло выкрикнула:

— Где эта дрянь! Я убью ее!

Тут же баронесса выхватила шпагу неуловимо быстрым движением. Она повернулась, мечась взглядом в поисках своей обидчицы. Со стороны двери, ведущей на кухню, к нам спешила официантка, та самая, принимавшая у Анны заказ. Немногие посетители в зале обеспокоенно повернулись к нам. Какой-то дородный господин в темно-красном камзоле встал и что-то сказал официанту, разносившему пиво.

— Ань, тише! Ань! — попытался я успокоить художницу. — Пожалуйста, убери шпагу!

— Где она? — предельно внятно и зло проговорила Ольховская.

— Ваша милость! Пани, мои извинения! Что произошло⁈ — официантка застыла в двух шагах от нашего столика и тише что-то спросила по-польски.

— Аня! Успокойся! Ничего сейчас не говори! — попросил я ее, беря за руку и стараясь усадить на место. — Поверь мне, так надо! Я все объясню! Девушка, вы занимайтесь заказом, — я повернулся к полячке в льняном, расшитом узорами переднике. — Мы сами разберемся. А вы поспешите, уж больно мы проголодались.

Едва официантка отошла, я наклонился к баронессе и прошептал:

— Ты знаешь, кто это был? Я про ту брюнетку, которую тебе так захотелось убить. Она — хетайла! — по расширившимся зрачкам Ольховской, я догадался, что это слово ей вполне знакомо и мне не придется объяснять его суть. — Не человек — хетайла! — еще раз для убедительности повторил я. — Сама понимаешь, Ань, убить ее никак не получится. Это попросту невозможно. Да и думать такое опасно. Если важно: ее имя Ириэль, и я с ней, разумеется, знаком.

— Ты врешь! — произнесла баронесса. — Как это может быть? — теперь в ее вопросе слышалась растерянность. — Откуда она может знать тебя? Какое дело ей до тебя, если она в самом деле хетайла⁈

— Весериус нас познакомил, — кратко пояснил я, глядя на спешившую с подносом к нам официантку. — Тот маг, о котором я тебе говорил утром. Она — его хорошая знакомая. В некотором роде теперь и моя знакомая. Ань, расслабься. На нее нет смысла злиться. Да, это все очень неприятно. Я тебя понимаю. Сам бы завелся, но это хетайлы, — я развел руками. — А дело… В общем-то оно связано с «Богатеем». Это ее главный интерес. Сейчас ее еще кое-что волновало. Похоже, что волновало очень сильно, поэтому и появилась.

— Что ей нужно от тебя, тем более от вашего жалкого «Богатея»? — недоверчиво спросила Ольховская.

— Хотела знать, где я был вчера вечером, — я поманил баронессу пальцем, сам наклонился над столом и прошептал как можно тише: — Она может быть еще здесь невидимой, и может нас слушать. Я потом поясню, что она хотела.

По пути к «Богатею» я рассказал Анне кое-что о причинах интереса хетайлов к моему пока еще действительно жалкому торговому дому. Не берусь утверждать, но мне кажется, Ольховская теперь несколько иначе смотрела на меня. Ее прежние насмешки, будто я большой выдумщик и вовсе лжец, теперь не звучали. Баронесса поняла, что во всех странностях и нестыковках, которые прежде виделись ей вокруг меня, действительно замешаны очень необычные силы, и все то, что она прежде называла враньем, может оказаться правдой.

Когда повозка свернула на Николоспасскую, художница пребывала в молчании, что-то вертя в голове. Я тоже молчал, думая то о самой Анне, то о близкой дуэли, до которой осталось немногим более двух часов. Хотел было потренировать «Камнекожу» хотя бы несколько минут — ведь надо же — но понял, что мне сейчас просто не до этого. Я не смогу сосредоточиться и контролировать внимание. На волне недавних откровений с баронессой меня подмывало сказать ей гораздо больше. Может быть, даже все. Совсем все. Взять ее руку и, глядя художнице в глаза, донести: «Ань, я не настоящий Рублев. Тот в самом деле повесился. А я человек из другого мира, вселившийся в это тело». Представляю величину ее охренения. Пока я благоразумно сдерживал такой порыв.

Когда же Ильич, в очередной раз вещая одну из своих историй, свернул на Савойскую, и до торгового дома осталось не более двухсот метров, стряслась интересная странность. Ольховская вдруг повернулась, обняла меня и поцеловала.

— Что это значит, Ань? — спросил я, прижав ее к себе.

— Ничего. Ровным счетом ничего. Просто мне так захотелось. Ох, пан Аппельсин, смотри! — она вытянула руку, указывая вперед, и даже привстала.

— Что-то там такое, барин, — подтвердил Сбруев. — Возле вашего «Богатея» толкучка несусветная!

Это я уже видел сам. У входа в торговый дом собралось с полсотни людей. Надо понимать, немало их толпилось в торговом зале и тесном вестибюле. Даже по другую сторону улицы, возле трактира «Ешь да пей!» тоже собрался народ, поглядывающий в сторону «Богатея».

Я знал, что там происходит. Происходила там распродажа. Причем не обычная, а хитрожопая распродажа по всем правилам нагиба, пока еще неизвестным в этом мире: изначально цены были кардинально завышены, а потом случилась как бы небесная милость: она уронила цены на 40 и даже 50 процентов. Вид моей конторки издали весьма порадовал. Только бы Картузов не выставил на продажу мыло! Я предостерегал своего мудаковатого компаньона от такого шага, однако Вениамин Семенович редко бывает адекватен.