— А нашли что-нибудь? — спросил я.
Дворник развел руками.
— Расписку какую-то нашли, бумагу. Алексей Сергеевич, как увидел, побелел весь. Сперва говорил — не мое, не мой почерк. Потом, значит, сказал, что написал ее в шутку, мол, баловство, пустяки. А у самого руки тряслись, за сердце держался. — Он покачал головой. — Увезли его потом. В полицию, надо думать. До сих пор не вернулся.
— Да, — сказал я. — Дела.
— Кто его знает, чем это все закончится, — дворник снова взялся за метлу, но мести не стал, а просто стоял, опершись на черенок. — Может, дядя его выручит. Дядя-то у него — ого-го. А может, и не выручит. Времена нынче такие — сегодня ты наверху, а завтра… — Он не договорил и махнул рукой.
Я кивнул, попрощался и двинулся домой.
…Кудряша я увидел, когда уже выходил со двора. Он стоял у стены, чуть в стороне от ворот, засунув руки в карманы темного пиджака. Он смотрел на меня, и я смотрел на него. Ни он, ни я не произнесли ни слова. Секунда, две, три. Потом я прошел мимо и вышел на Литейный.
Похоже, эта история еще не закончена.
Затем я вернулся на Суворовский. Во дворе оказалось непривычно многолюдно. Аграфена, Николай, жена купца Смородина Варвара.
На ящике сидел Федор. Старик был белый как мел, даже борода, казалось, посерела сильнее обычного. Правая рука висела вдоль тела как-то неправильно — плечо выпирало вперед, а локоть был отведен от туловища и полусогнут, и дворник придерживал его здоровой рукой. Из-под распахнутой шинели виднелась промокшая от пота рубаха.
— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.
— Да вот, руку повредил, — ответила Аграфена, скрестив руки на груди. — Дрова перетаскивал, поскользнулся, упал на руку. Третий час сидит, стонет.
Федор поднял на меня глаза, в которых стоял мутный, животный страх.
— Беда, — прохрипел он. — Рука-то… не шевелится. Будто чужая.
Я присел перед ним на корточки. Даже без пальпации картина была ясная. Характерная поза руки — отведение и наружная ротация, деформация контура плеча, уплощенная дельтовидная мышца вместо привычной округлости. Головка плечевой кости немного торчала под кожей, как камень в мешке.
Я провел пальцами по дельтовидной области. Так и есть — суставная впадина пуста, головка сместилась вперед и вниз. Классический передний вывих. Пульс на лучевой артерии прощупывался, пальцы шевелились — значит, сосуды и нервы целы. Это хорошо.
— Плечо вывихнуто, — сказал я. — Нужно вправлять.
— Это к доктору надо, — вмешался Николай. — В больницу. Там, знаете ли, вправляют. Я сам видел, как фельдшер одному солдату…
Он осекся, видимо, вспомнив, чем кончилось то вправление.
— Больница далеко, — сказала Аграфена.
— Дело не в расстоянии, — сказал я. — Чем дольше ждать, тем сильнее мышцы спазмируются. Через несколько часов вправить без наркоза будет почти невозможно.
Федор побледнел еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж.
— Я вправлю, — сказал я. — Прямо здесь.
— Ой, — пробормотала Варвара и попятилась.
— Это больно? — спросил Федор, и голос его дрогнул.
— Нет. Если сделать правильно — не больно.
Он посмотрел на меня с ужасом. Не доверял моим словам. Понять его было можно.
Всякий, кто знал, как в эти времена вправляют плечи, должен приходить от этого в ужас. Врач клал пациента на пол, упирался пяткой ему в подмышку и тянул за руку изо всех сил, преодолевая мышечный спазм грубой тягой. Хруст, вопль, иногда — разрыв капсулы сустава или повреждение нерва.
— Мне нужен стул, — сказал я. — Обычный стул со спинкой.
Аграфена молча ушла и через минуту вернулась с тяжелым деревянным стулом из кухни.
— Федор, — сказал я. — Сейчас сядешь на стул. Я возьму твою руку. Буду двигать ее медленно. Ты не должен сопротивляться. Единственная задача — расслабиться. Расслабить плечо, руку, спину. Думай о чем угодно. Если станет больно — скажешь. Понятно?
— Понятно, — сказал Федор севшим голосом.
Я помог ему пересесть на стул. Старик двигался осторожно, со страхом. Когда он наконец устроился, я встал сбоку — справа, со стороны поврежденной руки.
— Начинаю. Дыши ровно.
Я взял его правую кисть обеими руками и очень медленно начал сгибать руку в локте. Федор напрягся.
— Расслабь руку. Не помогай мне и не мешай. Просто пусть рука будет тяжелая.
Он выдохнул, и я почувствовал, как его мышцы чуть отпустили. Я довел сгибание до прямого угла в локтевом суставе и остановился. Подождал. Дал тканям привыкнуть к новому положению. Торопиться нельзя — весь смысл метода состоял в том, чтобы не бороться с мышцами, а обмануть их, убедить, что опасности нет. Спазм — это защитная реакция, и грубой силой с ним лучше не бороться.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь я подниму твою руку. Медленно.
Я начал плавно отводить его предплечье кнаружи, одновременно поддерживая локоть. Движение было мягким — несколько градусов, пауза, снова несколько градусов. Федор дышал тяжело, но молчал. Стояла тишина.
— Дыши спокойнее, — напомнил я.
Я продолжал наружную ротацию, следя за его лицом. Мышцы постепенно расслаблялись под моими руками, уступая миллиметр за миллиметром. Я довел предплечье почти до горизонтали, ощущая пальцами, как головка плечевой кости медленно и нехотя ползет к суставной впадине.
И тогда я сделал последнее движение — мягко поднял его локоть вверх и чуть вперед, одновременно продолжая ротацию.
Щелчок.
Тихий, негромкий, как щелчок пальцами. Головка встала на место. Я почувствовал это руками — упругое движение кости, вошедшей в свое гнездо.
Федор вздрогнул и уставился на свою руку.
— Все, — сказал я. — Готово. Как новенький.
— Как… все? — он моргнул. — Я ж знаю, как плечи вправляют…
— Уже закончил. Попробуй пошевелить пальцами.
Он пошевелил. Потом осторожно согнул руку в локте. Потом повернул голову и посмотрел на свое плечо.
— Матерь Божья, — сказал Николай.
Федор поднял руку на уровень груди.
— Не болит, — сказал он с таким удивлением, словно впервые в жизни произносил эти слова. — Вадим Александрович, не болит!
— Будет побаливать, — предупредил я. — Дня три-четыре. Руку не поднимай выше плеча, тяжести не таскай неделю. Лучше подвязать на косынку, чтоб не забывалось.
— Как же это? — Аграфена смотрела на меня, сложив руки на животе. — Даже не крикнул ни разу. Это какая-то неправильная медицина…
И резко замолчала. Поняла, что ляпнула что-то лишнее.
Федор встал со стула, придерживая правую руку на весу. Постоял, словно не веря, что это уже конец.
— Спасибо вам, — сказал он глухо. — Я ведь думал — в больницу повезут, там ломать станут…
— Не за что, Федор.
Похоже, наладились у меня отношения с Федором. Очень уж благодарное у него лицо.
Я пошел к лестнице. На втором этаже меня догнал голос Николая.
— Вадим!
Я обернулся. Старый прапорщик стоял пролетом ниже, задрав голову.
— Я видел в госпитале, как вывихи вправляли — стены тряслись от крика. А ты… Где тебя этому учили?
— К Извекову приходил врач из Китая, показывал этот метод, — ответил я, не моргнув глазом.
* * *
Глава 14
…Идея пришла, когда я проходил мимо газетного киоска на углу Невского. Собственно, не идея даже, а так — мелькнуло что-то, зацепилось, и я остановился, словно наткнулся на невидимую стену.
Газетчик, мелкий мужичок в картузе, покосился на меня с любопытством. Я стоял перед его лотком и смотрел на разложенные газеты: «Петербургский листок», «Новое время», «Петербургская газета», «Биржевые ведомости». Последняя полоса «Петербургского листка» была повернута к прохожим, и я читал мелкий шрифт объявлений: «Массаж лечебный…», «Зубоврачебный кабинет…», «Фельдшер опытный, выезд на дом…»
Фельдшер. Выезд на дом.
