Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

— Трогай. Графский переулок, дом 7

Коляска качнулась и покатила. Я дождался, пока мы отъедем от дома, и повернулся к Татаринову. Не сдержал улыбки.

— Я, кажется, все понял.

Татаринов посмотрел на меня с одобрением.

— Вы очень неглупый человек, Вадим Александрович.

— Как зовут генерала? — спросил я негромко. — И давно ли он в отставке?

— Михаил Петрович Ершов, — ответил Татаринов так же тихо, чуть наклонившись ко мне. — Пять лет как вышел. Но при Клюеве — ни слова об этом.

Я коротко рассмеялся.

— Конечно.

— Михаил Петрович нам иногда помогает, — продолжал Татаринов, понизив голос.

— Дома сидеть скучно, только водку пить. А так он человек неплохой. И, что удивительно, достаточно простой в общении. Даже пока служил, начальственной спеси было немного, а как ушел в отставку, так и вовсе стал приятным в общении. Совершенно не чурается таких вот спектаклей. Мы на подобные дела берем казенные средства, по приказам положено отблагодарить, но Михаил Петрович неизменно возвращает деньги. Говорит, что помогает не за деньги, а по долгу гражданина.

Татаринов хмыкнул. На его лице мелькнуло озорное выражение.

— Одна беда. Если к нему прийти, когда он выпивши, а выпивши он частенько, просто так не отпустит. Будешь сидеть у него часами и слушать речи о жизни, о стране, о мировом устройстве, о том, что раньше было лучше. Часа на три, не меньше. Я однажды так попал — думал, до утра не выберусь.

Коляски катили по вечернему Петербургу, мимо фонарей, мимо конок и извозчиков. Генерал, как я заметил, дремал, покачиваясь на ухабах.

Мы подъехали к Графскому переулку.

— Приехали, ваше превосходительство, — почтительно сказал Татаринов, подойдя к его коляске.

На склад мы вошли все вместе — генерал впереди, за ним Татаринов, двое агентов по бокам, я чуть позади.

Клюев стоял за своей конторкой, перебирая какие-то накладные. Увидев процессию, он поднял голову и замер. Рука с бумагами повисла в воздухе. Взгляд его скользнул по полицейским, уперся в генеральские погоны, ордена, саблю — и лицо торговца стало таким, словно к нему в склад вошел сам государь император в сопровождении свиты.

— Это… — начал он и осекся. — Позвольте…

— Илья Семенович Клюев? — произнес генерал.

Голос у него оказался густой, хорошо поставленный. Ну а чего, в принципе, ожидать!

Клюев судорожно кивнул.

— Илья Семенович, — продолжал генерал, делая два неторопливых шага к конторке, — я приехал к вам лично, ввиду особой важности дела.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Клюев не дышал. Глаза его бегали от генерала к полицейским и обратно, пот выступил на залысинах, и он машинально провел ладонью по лбу.

— Нам известно, — генерал слегка понизил голос, — о преступных действиях доктора Извекова в отношении вас. О мошенничестве, хищении документа и физическом насилии. Это дело взято под контроль.

Татаринов стоял чуть позади генерала и с подобострастием смотрел на него. Спектакль был разыгран безупречно. Особенно Татаринов. С его артистизмом ему впору было бросить сыск и идти на сцену.

— Ваше превосходительство, — выдавил Клюев, и голос у него сел, — я не понимаю… Я ведь никому…

— Именно поэтому я здесь, — перебил Ершов. — Мне нужно ваше заявление. Официальное, письменное. Без него закон бессилен, какие бы сведения мы ни имели.

— Но Извеков… У него дядя… — Клюев запнулся. — Они же…

— Илья Семенович, — генерал чуть подался вперед, и ордена на его груди тускло блеснули, — я даю вам свое слово. Дело будет доведено до конца. Извеков не заставит его закрыть. Ни он, ни его дядя. Вы находитесь под полным контролем и защитой.

Клюев сглотнул. Посмотрел еще раз на генеральские погоны. На саблю. На кресты.

— Я понял, — сказал он хрипло. — Я напишу. Я все напишу.

Мы погрузились в коляски. Клюев ехал с генералом и Татариновым, сжимая на коленях потертый картуз. Я сел во вторую коляску с агентами.

Напротив Суворовского мы остановились.

Татаринов вышел из коляски и подошел ко мне.

— Вадим Александрович, — он протянул мне руку на прощанье, — читайте газеты. В ближайшее время там появятся интересные сообщения.

— Благодарю вас, — ответил я.

Татаринов усмехнулся, приподнял шляпу, сунул мне свою визитку со словами «вдруг пригодится» и вернулся в коляску. Экипаж дернулся и покатил в вечернюю темноту, растворившись за поворотом.

…На следующий день я купил газету у мальчишки-разносчика на углу Суворовского. «Биржевые ведомости», утренний выпуск, еще пахнущий типографской краской. Сунул разносчику копейку, развернул лист прямо на ходу.

Заметка пряталась на третьей полосе, в разделе городской хроники, набранная мелким шрифтом между сообщением о пожаре на Выборгской стороне и объявлением о благотворительном базаре. Я пробежал глазами первые строки и остановился.

«В ночь на вчерашний день в квартире одного из известных столичных врачей, г-на И. А. С., проживающего на Литейном проспекте, произведён был внезапный обыск по распоряжению следственных властей. По свидетельству очевидцев, полицейские чины прибыли к дому около полуночи и оставались в квартире врача продолжительное время. В ходе следственных действий изъяты были различные бумаги и частная переписка.»

Я перечитал абзац дважды. И. А. С. — только инициалы, как водится в подобных публикациях, но спутать невозможно. Литейный проспект. Известный столичный врач. Кому надо, тот поймет.

«По сведениям, циркулирующим в осведомлённых кругах, среди обнаруженных документов находится расписка о получении значительной денежной суммы, выданная якобы в связи с хлопотами по устройству одного лица в высшее учебное заведение.»

Вот она, расписка Клюева. Полторы тысячи рублей за устройство сына в Военно-медицинскую академию. Тот самый документ, который я видел в ящике извековского стола, — теперь он лежал где-нибудь на столе следователя, подшитый к делу и пронумерованный.

«По окончании обыска доктор был препровождён в управление для дачи объяснений. В настоящее время, как передают из источников, близких к следствию, решается вопрос о дальнейшем ходе дела и о применении к врачу меры пресечения — заключения под стражу либо взятия под подписку о неотлучке.»

Я присвистнул. Татаринов не стал медлить. Ни единого дня. Хотя это, конечно, не он решил. Отмашка пришла с самого верха. Татаринов — фигура значительная, но на извековского дядю сам он напасть не мог.

Последние строки я дочитывал уже медленно, вникая в каждое слово: «Не без интереса отмечается и то обстоятельство, что имя г-на И. в последнее время упоминалось в связи с кругами, занимающими заметное положение в столичной общественной жизни.»

А это уже намек на дядю, вице-директора Департамента. Газета, разумеется, не называла должности и фамилии, но намек был прозрачен для любого, кто хоть немного знал петербургскую кухню. «Развитие настоящего дела может принять характер, выходящий за пределы частного спора» — вот так, обтекаемо, но с отчетливым запахом большого скандала.

Я сложил газету, сунул ее в карман сюртука и зашагал к Литейному.

Дорога заняла немного времени. Утро было серым, промозглым, с мелкой моросью, которая почти неподвижно висела в воздухе. Литейный проспект жил обычной жизнью — грохотали извозчичьи пролетки, торопились прохожие, из булочной выходили люди. Никаких следов ночного переполоха. Дом сорок шесть выглядел как всегда — массивный, равнодушный, с чистыми холодными окнами.

Дворника я заметил у ворот. Он подметал тротуар, лениво двигая метлой

— Доброе утро, — сказал я, подходя. — Что случилось-то? Я мимо шел, гляжу — в газетах пишут про обыск на Литейном…

Дворник перестал мести.

— А, Вадим Александрович. Так вы разве не слыхали? Ночью-то что было! Пришли, стало быть, полицейские в полночь, — он понизил голос, хотя рядом никого не было. — Дверь сломали. Человек восемь, а может, и больше. Обе квартиры перерыли — и приемную, и жилую. Ящики повытаскивали, бумаги ворохами на пол, шкафы пооткрывали. Алексей Сергеевич кричал поначалу, грозился, потом притих.