Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

— Ладно. Идите. Знаете, куда?

— Да, уже был.

Я поднялся, прошел по коридору и нашел нужную дверь. Постучал.

— Войдите!

Лыков сидел за столом.

Увидев меня, он откинулся на спинку стула с насмешливым удивлением.

— Дмитриев? Вот так визит. Что-то случилось? Или вспомнили что-нибудь?

— По делу о бомбисте я больше ничего сказать не могу, Петр Андреевич. Но хотел бы поговорить с вами. Спросить совета.

Лыков снял пенсне, протер платком.

— Совета? Гм… Ну что ж, хорошо. Только давайте не здесь. Как раз обеденное время. Пойдемте, тут рядом есть приличное место.

Он запер бумаги в ящик, накинул шинель. Мы вышли и свернули на Захарьевскую. Через полквартала Лыков остановился у неприметной двери с вывеской «Столовая Ф. И. Шульца». Два зала с невысокими потолками, чистыми скатертями и скромной обстановкой. Публика соответствующая: чиновники судебного ведомства, присяжные поверенные — люди, которым дорогой ресторан не по карману, но и в грязный трактир идти не к лицу. Пахло щами и жареным мясом.

Мы сели за угловой столик. Лыков заказал щи с расстегаем и телятину, я — суп и котлеты. Пока ждали, он курил, поглядывая на меня.

— Ну-с, — сказал он, когда принесли первое. — Слушаю вас.

— Петр Андреевич, вы при нашей прошлой встрече упомянули, что вам известно о делах Извекова и его дяди. Что полиция знает, но доказать не может.

— Упомянул. И что?

— Есть человек, которого Извеков обманул. Торговец мануфактурой, Клюев. Его сын хотел поступить в Военно-медицинскую академию. Клюев заплатил Извекову полторы тысячи рублей за содействие. Извеков деньги взял, мальчика на экзамене завалили, а возвращать — отказался.

Лыков покачал головой.

— Любопытно.

— Клюев оказался не так прост. Прежде чем отдать деньги, заставил Извекова написать расписку. Извеков написал — видимо, рассчитывая выкрутиться.

— И как же выкрутился?

— Просто. Нанял людей, и те ограбили Клюева. Забрали расписку. После чего Извеков показал Клюеву эту украденную бумагу у себя в кабинете. Мол, видишь, голубчик, и жаловаться бесполезно. Клюева вышвырнули. Он приходил потом скандалить — я сам свидетель, я тогда еще работал у Извекова. Его опять избили и выкинули.

— Полторы тысячи. Расписка, — Лыков постучал ложкой по краю тарелки. — Это уже документ. Мошенничество. И расписка сейчас у Извекова?

— Да.

— Клюев обращался в полицию?

— Нет. Считает, что бесполезно. Покровитель слишком высокий.

— Знакомое рассуждение, — усмехнулся Лыков. — Половина Петербурга так думает, оттого негодяи и чувствуют себя безнаказанно. А скажите-ка, Вадим Александрович, — он посмотрел на меня прямо, — откуда вы знаете, что расписка до сих пор лежит у Извекова? Клюев видел ее когда-то давно. Откуда вам известно, что она там и сейчас?

Я помедлил.

— Просто знаю.

Лыков молча и насмешливо посмотрел на меня. Я понял, что отделаться общими фразами не получится.

— Ладно, — сказал я тихо. — Я был там. Ночью. У меня остались ключи от квартиры, где Извеков принимает, он забыл потребовать их при увольнении. Я открыл дверь, обыскал стол. Расписка лежит в конверте, в нижнем ящике.

Лыков потер подбородок, покачал головой.

— Ну, Дмитриев. Лазать ночью по чужим квартирам — это, конечно, нехорошо. Строго говоря, проникновение в чужое жилище.

Я молчал.

— Но я все понимаю, — он поднял палец. — Не волнуйтесь, я никому не скажу. Я хорошо знаю, что такое жизнь, и что в белых перчатках сейчас ничего не добьешься. Но вы смелый человек. Не имею права такое говорить, но, возможно, вы все сделали правильно. Чтобы победить большее зло, приходится совершить меньшее. А Извековы, оба — и один, и второй, — зло большое. Они мало того, что берут деньги, они развратили всю медицину в Петербурге. Многие знают, что они делают. И все молчат.

Он отхлебнул чаю и улыбнулся, впервые за разговор по-настоящему.

— Но у меня для вас хорошая новость. У таких больших людей, как Извеков-старший, обычно есть такие же большие враги. Департамент — не монолит, там свои кланы, свои интриги, застарелые обиды. Есть люди, которые давно хотели бы ему подрезать крылья, но подходящего случая не имели. А расписка — это то, что им нужно. Не сама по себе, конечно. Она всего лишь доказательство мошенничества частного доктора. Но если правильно использовать, потянуть за ниточку…

Он не договорил. Потом решительно поставил стакан на блюдце.

— Давайте так. Мне нужно кое-что сделать. Через три часа подходите ко мне в кабинет, и я скажу точно, как лучше поступить и что из всего этого может выйти. Так что не прощаемся.

Мы подозвали полового и расплатились каждый за себя. На улице было сыро и промозгло. Лыков кивнул мне и быстрым шагом направился к зданию суда. Я сунул руки в карманы и пошел в противоположную сторону.

* * *

Глава 13

…Я постучал в знакомую дверь и, не дожидаясь ответа, открыл.

Лыков был в кабинете не один. Напротив него, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула с видом человека, который чувствует себя свободно в любом кабинете, расположился незнакомец. Лет тридцати пяти, не больше. Черные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Лицо подвижное, с острыми скулами и узким подбородком, который придавал ему что-то лисье. Глаза темные, щегольские тонкие усики.

Одет он был хорошо: темно-синий сюртук сидел безупречно, крахмальный воротничок слепил белизной, на жилетке поблескивала тонкая золотая цепочка часов.

— А вот и наш герой, — сказал Лыков, поднимаясь. — Вадим Александрович, позвольте представить: надворный советник Татаринов, чиновник для особых поручений при сыскной полиции.

Татаринов встал и протянул руку.

— Очень рад, — с каким-то насмешливым артистизмом произнес он. — Как я понимаю, вы герой дважды — спасли человека и его семью от бомбы, а теперь хотите помочь городу стать чуточку лучше и справедливей.

Я пожал плечами и промолчал.

Надворный советник — седьмой класс Табели о рангах, в военном эквиваленте подполковник. В тридцать с небольшим лет! Это означало потомственное дворянство и право на обращение «Ваше высокоблагородие». Карьера стремительная, и в сыскной полиции такие наверняка на пустом месте не делаются. И должность! Не унтер-офицер, а явно повыше. И полномочий побольше. Но мне такой человек и нужен. Лыков — следователь, мой вопрос не в его компетенции, вот он передал меня «специалисту». Посмотрим, что еще остается.

— Ну-с, — Татаринов вдруг взял меня под локоть с непринужденностью старого знакомого, — давайте не будем надоедать господину следователю. Я, подозреваю, уже это с успехом проделал. Час у него тут сижу, бесцеремонно пользуясь его гостеприимством и отвлекаю от работы разговорами.

Он повернулся к Лыкову и рассмеялся.

— Он преувеличивает, — с улыбкой сказал Лыков. — Вадим Александрович, вы можете быть с Дмитрием Алексеевичем совершенно откровенны. Он в курсе дела.

Татаринов уже вел меня к двери.

— Пойдемте пообедаем, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Я угощаю.

— Благодарю, но я не голоден. Только что пообедал.

— Тогда просто перекусим. Под разговор всегда лучше что-нибудь жевать, это располагает к размышлению. Научный факт.

Научным фактом это, разумеется, не являлось, но спорить с Татариновым было бесполезно. Он уже шагал по коридору, увлекая меня за собой, и пристав у входа проводил нас почтительным кивком.

На улице Татаринов огляделся, втянул сырой осенний воздух и решительно свернул направо.

— Тут на Литейном есть заведение, «Медведь» называется, — слыхали? Нет, пожалуй, туда идти далековато. Пойдемте лучше в «Вену». Кухня приличная, публика тихая, и подслушивать никто не станет.

И мы отправились в «Вену». Татаринов шел быстро, пружинисто, то и дело вертя головой по сторонам. По дороге он успел спросить, давно ли я в Петербурге, где живу, и заметить, что Суворовский — место паршивое, сырое, но зато дешевое. Все это он произнес легко, мимоходом, не требуя ответа.