Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

— Я, когда деньги давал, одну вещь сделал. Потребовал, чтобы Извеков написал мне расписку. Что обязуется за полторы тысячи рублей устроить моего сына в Военно-медицинскую академию. Я его знал и решил подстраховаться. Извеков тогда только посмеялся. Что, говорит, ты всерьез думаешь, что этой бумажкой можешь что-то сделать? Но написал. То ли куражился, то ли ему и впрямь было все равно. Понять его трудно.

Клюев опять помолчал.

— А потом вот что случилось. После очередного моего разговора с ним, когда я опять требовал деньги, я возвращался вечером домой. Уже темнело. И на меня напали. В переулке, у Невского. Двое. Повалили, ударили по ребрам. Но странное дело: часы не взяли. Кошелек не тронули. Зато в карман полезли — во внутренний, пиджачный — и достали расписку. Извековскую расписку. И ушли. Часы серебряные оставили, десять рублей в не тронули, а бумажку забрали.

Он повернулся ко мне. Лицо его стало землистого цвета.

— Я на следующий день пошел к Извекову. Знал уже, конечно, чьих рук дело, но хотел… не знаю, чего хотел. Может, думал, что ему хоть стыдно будет. Пришел, а он сидит в своем кабинете, за своим огромным столом. Довольный. И этот его подручный рядом стоит. Бандюган с перебитым носом. С ним Извеков очень храбрый. Так вот. Извеков открыл ящик стола, достал мою расписку — мою, которую у меня из кармана вытащили хулиганы, — и показал мне. Вот так.

Клюев изобразил, как держат листок двумя пальцами.

— Помахал перед носом и засмеялся. Наслаждался. Показывал, что он все может, а я — никто. Потом сказал: больше сюда не приходи. Жизнь тебя наказала, Илья, за то, что хотел обманом сына устроить. А бумажку эту я, говорит, на память себе оставлю. И положил обратно в стол.

Клюев замолчал надолго. Я не торопил его.

— Со мной тогда помрачение рассудка случилось, — сказал он тихо. — Не помню, что было. Не помню, кричал ли, бросался ли. Помню только, что очнулся на улице. Лежу на мостовой, люди мимо ходят. Похоже, тот бандит меня и тогда вышвырнул.

Он снова сел на ящик и опустил голову.

— А через пару недель, я, как вы помните, сорвался. Прибежал в приемную, орал. Вы при этом были, наверное. И опять вышвырнули. Тем и кончилось.

— Илья Семенович, — сказал я. — Вы заявление писали? В полицию, судье?

Клюев грустно усмехнулся.

— Заявление. Куда? О чем? Расписки нет — она у него в столе лежит. Свидетелей при передаче денег не было. Те, кто меня ограбил, — попробуй найди их. А главное: кто он и кто я? Он — племянник вице-директора Департамента полиции. Полиции, понимаете? Я пойду в полицию жаловаться на племянника их начальника? Меня же первого и посадят. За клевету, за оскорбление, еще за что-нибудь. Нет. Нет, молодой человек. Я свои полторы тысячи похоронил. Считаю, что их никогда не было.

Он устало посмотрел на меня.

— Мне работать надо. Извините, что наговорил вам тут. Вы молодой, горячий, но мой совет — держитесь от него подальше. Ничего вы не добьетесь, только хуже себе сделаете. Идите. И Митьку моего не жалейте. Он ничего, он крепкий. Торговлю выучит. Не врач, так торговец. Тоже дело.

Он встал, мы попрощались и я вышел из склада.

На улице моросил мелкий дождь. Я поднял воротник и пошел в сторону Невского. В голове крутилась история Клюева, и с каждым шагом меня все сильнее разбирала злость. Полторы тысячи рублей. Для Извекова — пустяк, забава. Для Клюева — чуть ли не год работы, заемные деньги, отнятая мечта сына. И ведь обмануть-то не чужого обманул, а человека, которого знал с детства. Чьи родители дружили с его родителями. Взять деньги, ничего не сделать, а потом еще и расписку выкрасть, чтобы наверняка. Чтобы и следа не осталось. Чтобы посмеяться.

Впрочем, чему тут удивляться. Извеков, наверное, за всю жизнь ни разу не сделал ничего, что не принесло бы ему прямой выгоды. Клюев прав: ни полиция, ни суд тут не помогут. Расписка у Извекова, доказательств нет, а тягаться с племянником вице-директора Департамента — верная гибель.

Я свернул с Невского на Суворовский. Дождь усилился. Мимо прогрохотала конка, я быстро отскочил в сторону, чтоб не обрызгала водой.

Ничего тут не сделаешь. Ничего не докажешь. Хотя постой…

* * *

Глава 12

Расписка.

Клюев сказал, что Извеков показывал ему украденную бумагу. Не уничтожил, не сжег, а именно показал. С издевкой, со смехом, наслаждаясь его беспомощностью. Это необычно, но вполне в духе Извекова.

Для него расписка Клюева — не улика против себя, а трофей. Как голова оленя на стене у охотника. Вещь, которую приятно иногда достать и повертеть в руках, вспоминая, как ловко все провернул. А полиции он не боится. Полиция для Извекова — это дядя, которому он носит деньги.

Значит, расписка может лежать у него до сих пор. В кабинете, в сейфе, в ящике стола. Где-нибудь среди бумаг. И ведь правда — кому придет в голову лезть в кабинет частного врача, племянника вице-директора Департамента?

Мне. Мне придет.

Ключи от квартиры-лечебницы лежали у меня до сих пор. Связка на медном кольце, о которой никто не вспомнил, когда Извеков увольнял меня. В тот день ему было не до мелочей, он орал, брызгал слюной, и думал о чем угодно, только не о ключах в кармане секретаря.

На кольце было их несколько. Один — от парадного. Остальные… Кажется, от черного хода и от кабинета. У Кострова был свой комплект, чтобы принимать пациентов в отсутствие хозяина. У меня, возможно, тоже. Ситуаций, когда потребуется зайти в кабинет начальника, может возникнуть много.

Извеков не боялся маленького несчастного секретаря. Мещанина без связей, без денег, без будущего. Что я ему сделаю? Пожалуюсь в полицию, которая принадлежит его дяде? Хотя теперь он и понял, что секретарь не такой уж маленький и безобидный… Но может еще не вспомнил про то, что он ушел с ключами.

Если расписка на месте, расклад меняется. Клюев может все-таки написать заявление о мошенничестве. Полторы тысячи рублей, сумма серьезная, это не мелкая кража. При обыске найдут расписку, написанную рукой Извекова. Документ, в котором он подтверждает получение денег за содействие при поступлении. Это уже не слово против слова, это вещественное доказательство. Конечно, дядя может попытаться прикрыть дело. Надавить на следователя, замять, потерять бумаги. Но шансы есть. И высокие головы летели в эти времена в Петербурге, я знаю. А Извеков уже всем просто надоел. Его знают все, но мало кто о нем хорошо отзывается. Может, Лыков, тот самый судебный следователь, к которому меня водили на допрос, что-то подскажет. Он открытым текстом говорил про Извекова — и про одного, и про второго. Не факт, конечно, но все-таки.

То есть шансы есть. Пусть небольшие, но… А без расписки их нет вовсе. Клюев не станет подавать заявление на голом слове, это я видел по его лицу. Он запуганный человек, которого однажды уже избили и обокрали. Ему нужна гарантия, что дело не развалится в первый же день.

Значит, надо проверить. Сегодня ночью, пока Извеков все-таки не поменял замки.

Я дошел до магазина электрических принадлежностей Алексеева у Аничкова моста. В витрине среди настольных ламп и звонковых аппаратов стоял ряд карманных электрических фонарей. Я выбрал самый дешевый — жестяной цилиндр длиной в ладонь, выкрашенный черной краской, с маленькой лампочкой накаливания за стеклянным глазком и пружинной кнопкой на боку. Батарея сухого элемента помещалась внутри корпуса. Продавец щелкнул кнопкой, и из фонаря ударил желтоватый, слабый, но вполне достаточный луч.

— Два рубля сорок копеек, — сказал продавец. — Запасная батарея — шестьдесят копеек.

Я расплатился, сунул фонарь в карман пальто и вышел на улицу. Он приятно оттягивал карман — маленький, увесистый предмет в мире, где надежности так не хватает.

Дома я поднялся к себе, запер дверь и достал связку ключей. Вот они, все целы. Теперь осталось ждать ночи. А затем я превращусь в домушника. Перейду на темную сторону, стану кем-то вроде представителя преступного мира. Очень не хочется, но других вариантов нет.