Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

…Я добрался до Литейного к половине первого ночи.

Извекову принадлежало в доме две квартиры. Левая — жилая. Правая — лечебница. Между ними была дверь прямо в кабинете доктора, и он мог переходить из одной половины в другую, не выходя на лестницу. Удобно, однако! Домашний уют в пятнадцати шагах от операционной.

Фонарь во дворе не горел. Я постоял минуту. Окна всех извековских квартир были темны. Спит, подумал я.

Первый ключ, длинный, с бородкой в форме креста, от черного хода. Я вставил его в замочную скважину и повернул. Замок щелкнул очень негромко, но в ночной тишине звук показался оглушительным. Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Дворника бы не разбудить.

Пол под ногами скрипнул, и я замер, слушая темноту. Тихо. Ни голосов, ни шагов, ни храпа. Но мысль, которая не давала мне покоя всю дорогу сюда, снова зашевелилась. После операций Извеков мог иногда оставлять больных на ночь, и с ними сидела санитарка. Если кто-то по закону подлости действительно остался — я влипну.

Но отступать уже поздно, буду рисковать. Я тихонько поднялся по лестнице… На лестнице кромешная темнота, но силуэт двери все-таки виден. Я достал связку ключей. Вот этот от квартиры. Чувствую его на ощупь.

Подошел! Замок тот же, ура. Не обеспокоился Алексей Сергеевич, потерял таки бдительность. Ну да немудрено. Весь в трудах, аки божья пчелка. Мошеннические эликсиры сами себя не сделают, и взятки дяде-генералу надо вовремя отвозить. О мелочах думать некогда.

Оказавшись внутри, я несколько минут постоял-послушал. Вроде тихо. Хотя и больной, и сиделка могут спать.

Достал фонарик. Без него тут не обойтись. Нажал кнопку, и тонкий желтоватый луч прорезал коридор. Я пошел вперед. Вот он, кабинет уважаемого доктора. Из лечебной части квартиры — ни звука. Похоже, действительно там никого.

А теперь самое интересное. Есть ли у меня ключ от двери? Если нет — все без толку, зря только пришел.

Неопознанных у меня оставалось два. Один, маленький, с простой бородкой, а второй, покрупнее, латунный. Я вставил его в замок кабинета и повернул.

Не подошел.

Я попробовал маленький. Он вошел в скважину с легким сопротивлением, я уже приготовился к неудаче, но замок провернулся — мягко, почти без звука. Хорошие замки Извеков ставил. Дорогие.

Я вошел и закрыл за собой дверь. Включил фонарь.

Кабинет за время моего отсутствия не изменился. Тот же массивный стол красного дерева, за которым Извеков принимал состоятельных пациентов. Те же анатомические таблицы на стенах — нервная система, внутренние органы. Те же пальмы в кадках по углам, хирургические инструменты за стеклянной дверцей. Весь этот антураж, рассчитанный на впечатлительных купчих и нервных чиновников.

Дверь, которая в жилую половину, закрыта. Я подошел к ней и приложил ухо. Тихо. Между мной и спящим жильем Извековым — дюйм дубового дерева.

Я отвернулся к столу.

Стол огромный, с тумбами по бокам, по три ящика в каждой. Сверху лежали бумаги: рецептурные бланки, какие-то счета, каталог хирургических инструментов фирмы «Виндлер». Я начал с правой тумбы. Верхний ящик — канцелярские принадлежности, перья, чернильницы, сургуч. Средний — пачка рецептурных бланков, пузырек с каплями, коробка с визитными карточками. Нижний — бутылка коньяку, открытая, и два стакана. Закуски не было, Извеков пил без нее. Стакан коньяка на почти два центнера — все равно что из пипетки на язык капнуть.

И тут за дверью в жилую половину раздались шаги.

Тяжелые, грузные, с характерным поскрипыванием паркета под немалым весом. Извековские. Я мгновенно погасил фонарь и замер, даже дышать перестал. Шаги приближались. Остановились недалеко от двери. Мне показалось, что я слышу даже дыхание Извекова.

Секунда. Две. Пять.

Я сидел в его кресле, в его кабинете, в темноте, и слушал, как он сопит за дверью. Если он войдет и увидит меня — мне конец. Незаконное проникновение, ночью, с фонарем. Это уже не «бывший секретарь забыл вернуть ключи». Это тюрьма.

Дверная ручка не шевельнулась. Шаги двинулись обратно — тяжело, устало. Удалились. Стихли.

Я выждал еще минуту, потом включил фонарь, прикрывая луч ладонью, и снова посмотрел на стол. Верхний ящик левой тумбы. Я вытащил его целиком и поставил на стол. Тетрадь, записная книжка, пачка писем. Под письмами — плотный конверт без надписи. Я открыл его и вытащил содержимое.

Три листа. Первый — какой-то счет. Второй — письмо аптекаря о получении оплаты за партию медикаментов. А третий…

Я поднес фонарь ближе.

«Расписка. Получил от господина Клюева Ильи Семеновича сего числа одну тысячу пятьсот (1500) рублей в счет предстоящих издержек и хлопот для обеспечения содействия поступлению его сына Дмитрия в Императорскую Военно-Медицинскую Академию в этом году. Обязуюсь принять надлежащие меры к благоприятному исходу означенного дела. С.-Петербург, 12 марта 1904 года».

Подпись была извековская, размашистая, с характерной завитушкой на заглавной букве.

Слов «обязуюсь дать взятку», разумеется, в расписке не было. «Содействие поступлению», «надлежащие меры к благоприятному исходу» — формулировки обтекаемые, как мокрый обмылок. Адвокаты Извекова — а он наймет лучших, дядя позаботится — вцепятся именно в это. Будут доказывать, что речь шла о репетиторстве. О подготовке к экзаменам. О консультациях. Полторы тысячи рублей за репетиторство? Дороговато, но формально не преступление.

И все-таки это было кое-что. Документ, подписанный рукой Извекова. Конкретная сумма. Конкретное имя и обязательство. Посмотрим, что делать!

Я положил расписку обратно в конверт, конверт — в ящик, и задвинул его на место. Все должно остаться как было. Извеков не должен знать, что кто-то рылся в его бумагах.

Я еще раз проверил, все ли лежит на месте, погасил фонарь и вышел из кабинета. Запер дверь и ушел.

На улице было холодно, ветер с Невы тянул сыростью. Я поднял воротник и быстро пошел по Литейному к Невскому. Часы на Думской башне пробили два.

На Невском было пусто — только извозчичьи пролетки дремали у обочин. Я свернул на Суворовский, и тут из-за фонарного столба вышли двое в шинелях.

— Стой! Документ!

Городовые. Который постарше держал руку на кобуре. Второй, молодой, разглядывал меня с выражением человека, которому не дали поспать.

Я протянул паспортную книжку. Старший раскрыл ее, посветил фонарем.

— Дмитриев… Чего шляетесь ночью?

— Не спится. Решил прогуляться.

— Гуляет он, — полицейский покачал головой и вернул документ. — А потом на таких, как вы, нападают грабители, и бежите в полицию жаловаться. А всего-то и надо — спать ночью дома, чтоб такого не случилось.

— Учту, — сказал я. — Спасибо за совет.

— Идите, — он махнул рукой. — И больше не шатайтесь по ночам, нам лишних происшествий не надо.

Я дошел до дома, поднялся на четвертый этаж, запер за собой дверь. Сел на кровать и стянул ботинки. Первый раунд я выиграл, хотя Извеков об этом еще не знает.

Я лег, натянул одеяло, закрыл глаза и уснул почти мгновенно. У воров-домушников, где-то я слышал, очень хороший сон.

Ближе к обеду я пришел в здание окружного суда на Литейном. Туда же, где меня допрашивали по делу террориста. В тот раз, правда, пришел не сам, а меня привели.

Но, так или иначе, я толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел.

По коридору сновали письмоводители с папками, просители с растерянными лицами. Я двинулся к лестнице, но дорогу мне преградил пристав — рослый усатый мужчина в форменном сюртуке с бляхой на груди.

— Вы к кому, милостивый государь?

— К судебному следователю Лыкову.

Пристав еще раз окинул меня взглядом.

— У вас назначено?

— Нет. Но я свидетель по важному делу, и я вспомнил кое-что существенное. Мне необходимо дополнить показания. Будьте любезны, моя фамилия — Дмитриев.

Пристав пошевелил усами, раздумывая. Слово «свидетель» подействовало.