Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Ну что ты, глупая? Что ты?

— Я думала… — она уткнулась мне в пиджак, и я почувствовал, как ее трясет. — Четыре утра. Машина черная. Леня, я думала — всё. Приехали. Где ты так долго пропадал?

— Тише, — я погладил её по волосам. — Не приехали. Наоборот. Я был у Хозяина. Ужинали. Харчо ели, кино смотрели. Всё хорошо. Я теперь, Лида, в такой обойме, что нас просто так не возьмут.

Она немного успокоилась, вытирая глаза краем шали.

— Ужинали? С самим?

— С самим. И, кстати, насчет ужина и быта. Слушай меня внимательно.

Присев на край кровати, погладил по трогательно выбивавшимся из-под шпилек локонам, и многозначительно произнес:

— Утром, часов в девять, приедет машина от Власика. Это начальник охраны Сталина.

Лида снова побледнела.

— За кем?

— За Валей.

— За Истоминой? Арестуют⁈ Леня, она же ни в чем…

— Да нет же! — я усмехнулся. — Наоборот. Повышение. Она теперь будет работать на даче у самого Сталина. Экономкой, хозяйкой, как хочешь назови. Я её порекомендовал.

Лида смотрела на меня широко раскрытыми глазами, пытаясь переварить новость.

— О господи… К Сталину? Валю? Она же простая, она испугается…

— Не испугается. Валя — кремень. Ей там самое место. Значит так, Лидуся. Валю сейчас не буди, пусть поспит. А утром встанешь пораньше, всё ей объяснишь. Спокойно, без паники. Скажи: партия, мол, доверила ответственный пост. Леонид Ильич, скажи, договорился. Собери ей вещи, пусть возьмет всё необходимое. И скажи, что я просил не подвести. И нашу семью тоже… не забывать.

— А мы как же? — растерянно спросила жена. — Галочка к ней привыкла…

— Ну, у нас мама есть, — я подмигнул. — Наталья Денисовна давно ворчит, что на кухне две хозяйки толкаются. Вот и скажи маме: теперь она тут полный генерал. Кухня её, внучка её. Справитесь.

Успокоив жену, я прошел на кухню.

Есть после полночного изобилия совершенно не хотелось. Зато в голове, несмотря на «разбавленный» градус, все же шумело. «Атенское» оказалось коварным: пьется как вода, а по мозгам бьет уверенно.

Надо было отоспаться.

Вернувшись в спальню, стараясь не разбудить уже задремавшую Лиду, я не раздеваясь рухнул на подушку. Темнота накрыла мгновенно.

Внутренний будильник сработал четко — глаза я открыл ровно в девять.

Солнце уже било в шторы. Голова была ясной: никакой тяжести, только молодая, утренняя бодрость. Хорошее вино возят товарищу Сталину спецрейсами! Холодный душ окончательно вернул меня в рабочее состояние.

На кухне я быстро выпил крепкого чая, просматривая заголовки утренней «Правды». Город за окном уже гудел, жизнь набирала обороты.

Быстро переоделся в свежий костюм, поправил галстук и сгреб со стола ключи.

Во дворе «Студебеккер» уже обсох от росы и сиял на солнце вишневым лаком. Мотор отозвался с пол-оборота, сыто и мощно.

Чувствуя себя распоследним мажором, я вырулил на набережную. Колеса зашуршали по брусчатке.

Курс — на Воробьевы горы, в слободу Потылиха. Туда, где строят советскую «фабрику грез» и где мне предстояло найти инструмент для очень грубой реальности.

Вскоре я был на месте. Будущий «советский Голливуд» — «Москинокомбинат» — строился с тем же лихорадочным темпом, что и ДнепроГЭС. Остовы гигантских павильонов поднимались над Москвой-рекой, как скелеты доисторических ящеров, а между ними, поднимая дикие клубы пыли, сновали тяжелые грузовики. Мой «Студебеккер» смотрелся здесь совершенно инородным объектом, но охрана у шлагбаума, увидев правительственный пропуск, взяла под козырек.

Остовы гигантских павильонов поднимались над Москвой-рекой, как скелеты доисторических ящеров, а между ними сновали грузовики, меся колесами весеннюю жижу.

Мой «Студебеккер» смотрелся здесь инопланетным кораблем, но охрана у шлагбаума, увидев правительственный пропуск, взяла под козырек.

Бориса Шумяцкого я нашел в третьем павильоне. Здесь царил рабочий беспорядок: рабочие собирали какие-то декорации и звон пилы перемежался со стуком молотков. Снимали что-то историко-революционное — в углу, на фоне фанерной стены, изображающей цех, курили актеры в матросских бушлатах и кожанках, ожидая команды.

Главный киноначальник страны стоял посреди этого бедлама и о чем-то горячо, с активной жестикуляцией, спорил с высоким худым мужчиной в просторной режиссерской блузе.

— Борис Захарович! — окликнул я, перешагивая через кабель.

Шумяцкий обернулся, мгновенно прервав спор и сменив гневное выражение лица на радушную улыбку.

— Леонид Ильич! — он тут же пошел мне навстречу, поздоровался, схватив мою руку двумя руками. — Какими судьбами в нашем балагане? Неужели решили в кино податься? Типаж у вас подходящий, героический…

— В другой раз, — усмехнулся я, пожимая его руку. — Кино — это прекрасно, товарищ Шумяцкий. «Веселые ребята» Вождю очень понравились, кстати. Вчера смотрели.

Шумяцкий расцвел.

— Понравились? Ну, слава богу! А то мы переживали…

— Но я к вам по делу. Техническому. Мне нужно чудо.

— Какое?

— Тот самый аппарат, что звук пишет. Шоринофон.

Улыбка сползла с лица начальника ГУКФ.

— Зачем вам этот прибор? Это же спецтехника, дефицит… К тому же очень хрупкий: не дай бог, поломаете!

— Ну, скажем так, ЦК интересуется. Мне нужен полный комплект: аппарат, микрофоны, запас пленки. И сам изобретатель. Прямо сейчас.

Шумяцкий понятливо кивнул, хотя в его глазах и читалось недоумение — зачем партийному функционеру спецтехника? Но спорить с человеком из ЦК, вхожем в самые высокие кабинеты, он не решился.

— Идемте, — махнул он рукой в сторону кирпичного здания, виднеющегося за лесами стройки. — Шорин там, у себя в «берлоге». Колдует над новой оптикой.

Мы вышли из павильона, и, огибая штабеля стройматериалов, двинулись в сторону техкорпуса.

— Борис Захарович, — сказал я, глядя на кипящую стройку. — «Веселые ребята» — это, конечно, победа. Фильм интересный и знаковый. Но вот темпы… Вы меня простите, но это никуда не годится. Александров когда натуру снимал? В Гаграх? Прошлым летом?

— Так точно, в тридцать третьем, — подтвердил Шумяцкий.

— А на экраны когда? К Новому году? Полтора года на одну музыкальную комедию? Это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Шумяцкий развел руками.

— Монтаж, озвучка, джаз-оркестр… Это же штучный товар, Леонид Ильич! Искусство!

— Искусство должно стать индустрией. Как у американцев. У них в Голливуде конвейер: сценарий — съемка — монтаж — прокат. Два месяца на фильм, не больше. Они их пекут, как пирожки. И нам так надо. Стране нужны герои, нужны эмоции. Если мы будем рожать по одному шедевру в пятилетку, зритель от скуки взвоет. Нам нужен советский Голливуд не на словах, а на деле.

Начальник кинопрома только вздохнул, открывая тяжелую железную дверь технического корпуса.

— Где Сашка? — буднично осведомился он у пробегавшего мимо рабочего. Тот кивнул на дверь одного из кабинетов.

Александр Федорович Шорин, легендарный изобретатель звукового кино, оказался похож на классического безумного ученого: взъерошенный, в халате с пятнами реактивов, с горящими глазами за толстыми линзами очков.

— Александр Федорыч, вот, товарищ из ЦК — твоей аппаратурой интересуется! — сообщил ему Шумяцкий с видом «ходят тут всякие, вот и этот свалился на наши головы, я, честное слово, не при чем!»

Впрочем, изобретатель не стал ходить вокруг да около и менжеваться.

— Аппаратура? Вот, — он с гордостью похлопал по деревянному ящику размером с добрый чемодан. — Модель 4. Пишет на стандартную 35-миллиметровую пленку. Механическая запись, резцом.

— Сколько влезет на одну катушку? — спросил я, открывая крышку и разглядывая сложную систему роликов.

— Если писать музыку — минут десять. А если речь, да на малой скорости, да в восемь дорожек… — Шорин прикинул в уме. — Часов восемь непрерывно. Триста метров пленки — это вам не шутки.

— Забираю, — кивнул я.

— Позвольте! — возмутился изобретатель. — Это лабораторный образец! У меня на него очередь!