— Кстати, о талантах. Самсонов мне еще кое-что рассказал. Про «Студебеккер».
— Машина передана в гараж ЦК. Все оформлено! — стараясь не выдать охватившего напряжения произнес я.
— Знаю, знаю, — Енукидзе помахал сигарой. — Широкий жест. Красивый. Самсонов в восторге, говорит — настоящий коммунист. Отдал, мол, свою игрушку народу…
Авель Софронович наклонился вперед, и его добрые глаза вдруг стали пронзительно-умными.
— Но мы-то с вами понимаем, Леонид Ильич… Что вас просто вынудили к этому.
— Не то чтобы вынудили… — начал я осторожно. — Просто без бензина она бесполезна.
— Вот именно! — подхватил Енукидзе. — Система. Она устроена так, что не терпит ничего личного. Она хочет, чтобы все ходили в одном строю, носили одинаковые шинели и ели из одной миски. Даже такие люди, как вы. Люди, которые двигают прогресс.
Он вздохнул, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.
— Мы превращаем страну в казарму, Леонид Ильич. Вечная мобилизация, вечный бой, аскетизм… А люди хотят просто жить. Вы же видели Америку. Видели Европу. Там — цивилизация. Комфорт. Уважение к личности. А мы? Мы скатываемся в какое-то мрачное средневековье, только с тракторами.
Я молчал, делая вид, что увлечен кофе. Разговор принимал опасный оборот. Такие речи в тридцать четвертом тянули на 58-ю статью. Но Енукидзе говорил спокойно, уверенно, словно проверяя меня на прочность.
— Есть мнение… — он понизил голос, — и его разделяют очень серьезные товарищи, и в Политбюро, и среди военных… что гайки перекручены. Нельзя вечно держать народ в страхе и нищете. Пора возвращаться в семью цивилизованных народов. Менять курс. Становиться нормальной страной, а не осажденной крепостью.
«Странный разговор, — подумалось мне. — Классический „правый уклон“. Похоже, этот тип видит во мне технократа-западника, любителя красивой жизни, которого обидела система, отобрав машину. И думает, что я стану союзником».
— Я инженер, Авель Софронович, — сказал я, стараясь звучать нейтрально. — Мое дело — самолеты строить, а не политику обсуждать.
Енукидзе мягко улыбнулся, но в этой улыбке проступил холод.
— В наше время, дорогой мой, нельзя быть «просто инженером». Особенно вам.
Он встал, прошелся по мягкому ковру к окну, за которым виднелись кремлевские ели.
— Я получил верные сведения… Ваша бурная деятельность нажила вам много врагов. Ваша карьера, а возможно и голова, сейчас висит на очень тонком волоске. И нож над ним уже занесен!
