Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

«Вот она, гримаса социализма. У меня в собственности — роскошный лимузин, подарок американских капиталистов. Но я не могу его заправить. Не могу купить масло. Если лопнет шина — я не смогу купить новую. Частная собственность здесь — это не привилегия, это обуза. Система отторгает единоличника, как инородное тело».

— И что делать будем? — спросил Дима. — Пешком?

— Зачем уж прямо «пешком»? — я захлопнул тяжелую дверь «американца». — На казенной «Эмке». Поехали в Кремль, к Самсонову. Будем сдаваться Советской власти.

Тимофей Петрович Самсонов, Управляющий делами ЦК партии, иногда казался мне настоящим человеком-функцией.

Казалось, он родился сразу в нарукавниках и с инвентарным номером на лбу. Его кабинет был стерилен: ни пылинки на зеленом сукне, карандаши в стакане заточены так, что ими можно колоть лед, а взгляд водянистых глаз выражал вечную озабоченность сохранностью социалистического имущества.

Мы вошли без стука. Самсонов, не вставая, кивнул на стулья.

— Слушаю вас, товарищ Брежнев. У меня пять минут. Потом у меня инвентаризация в Совнаркоме.

— Дело государственной важности, Тимофей Петрович. Моему заместителю негде жить. Ночует в кабинете. Это подрывает работоспособность ключевого сотрудника. Я писал вам заявление полторы недели назад, но не получил так сказать, обратной связи.

Подняв очки на лоб, Трофим Петрович сосредоточенно уставился в высокий кремлевский потолок.

— Помню, было заявление. Где оно у меня… таак…

Покопавшись в кипе бумаг на столе, упраделами вскоре нашел искомый документ. Самсонов брезгливо взял листок двумя пальцами, словно тот был заразным, бегло окинул его взглядом.

— Жилплощадь… — он скривился, будто у него заболел зуб. — Леонид Ильич, вы же знаете ситуацию. Аппарат разбухает, фонд переполнен. Делегаты съездов, коминтерновцы, старые большевики, специалисты… У меня иной раз люди в коридорах спят. Свободных метров нет.

Он вернул бумагу мне.

— Но это ценный специалист! — нажал я. — Я лично ходатайствую.

— Ходатайствуйте хоть перед Господом Богом, — сухо отрезал управделами. — Квартир от этого не прибавится. Я не строитель, я распределитель. А распределять нечего.

Он помолчал, видимо, оценивая мой статус «вхожего к Хозяину», и смягчил тон:

— Хотите совет? Идите к Енукидзе. Авель Софронович курирует ЦИК и правительственные дома. Дом на набережной, новые дома СНК — это его епархия. Если он визу поставит — я найду ордер. Без его подписи — извините.

— К Енукидзе, значит… — я прищурился. — Добро. Зайду. Но есть второй вопрос.

— Слушаю.

— Автомобиль.

Лицо Самсонова закаменело еще больше.

— Я слышал, — проскрипел он. — Ваш «Студебеккер». Личный подарок. Поздравляю. Только причем тут Управление делами?

— Машина стоит. Бензина нет. Мне нужны талоны, бокс в гараже ЦК и прикрепленный механик. Я не могу заниматься государственными делами, бегая по Москве с канистрой.

Самсонов аж подпрыгнул в кресле.

— Вы в своем уме, товарищ Брежнев? — его голос сорвался на фальцет. — Вы хотите поставить частную машину на государственное довольствие? Это растрата! Нецелевое использование фондов! Прокурор меня посадит, а вас из партии исключат. Леонид Ильич, голубчик, простите великодушно, но — нет. Ни литра казенного бензина частнику не дам. И не просите.

И, совершенно уверенный в своей правоте, он победно скрестил руки на груди, превратившись в само воплощение непробиваемой бюрократической стены.

Я выдержал паузу, разглядывая его побагровевшее лицо.

«Ну что ж, Тимофей Петрович. Шах и мат».

— Вы меня не поняли, — мягко, почти ласково произнес я. — Я не прошу обслуживать мою машину. Я хочу от нее избавиться.

Самсонов моргнул.

— Как избавиться?

— Передать в дар. Безвозмездно. Государству. В лице Управления Делами ЦК ВКП (б).

И достал из папки заранее заготовленную дарственную.

— Машина переходит на баланс вашего гаража. Становится государственной собственностью. А вы, как рачительный хозяин, принимаете ценный актив. И тут же, приказом по гаражу, закрепляете этот автомобиль за заведующим сектором Брежневым Л. И. в качестве персонального служебного транспорта.

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как тикают большие напольные часы в углу.

Самсонов медленно взял дарственную. Его глаза забегали по строчкам.

— Безвозмездно? — переспросил он, и в его голосе сквозь чиновничье рвение прорезалась алчность завхоза.

— Абсолютно. Новейшая модель. Восьмицилиндровый двигатель. Салон — кожа. Пробег — плевый, всего тысяча миль.

Лицо бюрократа разгладилось. Принять на баланс роскошную иномарку, не потратив ни копейки валюты — это было не просто законно. Это было по-хозяйски. А при известнйо ловкости, можно было поставить себе в заслугу.

— Ну… это совсем другое дело, — он достал ручку и, уже не морщась, придвинул к себе бланк приказа. — Совсем другое! Это поступок сознательного коммуниста, Леонид Ильич. Одобряю.

Он размашисто черкнул резолюцию на дарственной.

— Оформляйте сдачу-приемку в гараже. Талоны на бензин получите сегодня же. Номерной знак… дадим из серии «ЦК». Механика выделим. Водитель нужен?

Я уж было хотел отказаться, но затем подумал и решил — не стоит выделяться.

— Да, давайте. И, пожалуй, перекрасить бы ее, а то как-то вызывающе — у всех черные машины, а у меня красная.

— Хорошо, изыщем возможность. Все, считайте дело в шляпе. Пользуйтесь, товарищ Брежнев. На здоровье!

— Служу трудовому народу, — полушутя, полусерьезно ответил я и встал, пряча копию приказа в карман.

Мы вышли в гулкий кремлевский коридор. Устинов посмотрел на меня с восхищением пополам с ужасом.

— Леонид Ильич… Вы же только что… отдали машину! Свою!

— Да хрен с ней. Зато приобрел бензин, Дима, — жестко ответил я, шагая к выходу. — И спокойствие.

«И потерял независимость, — подумалось мне. — Теперь я езжу не на своей машине, а на казенной. И отобрать ее могут в любой момент одним росчерком пера того же Самсонова. Система прожевала мою собственность и отдарилась талонами на бензин. Добро пожаловать в реальность. Да и наплевать. Главное — к войне подготовиться. А уж в чей собственности американский драндулет — не так важно. В крайнем случае, на Эмке поезжу. Десятки миллионов людей в нашей стране лишены и этого».

— А теперь, — я посмотрел на часы, — идем искать товарища Енукидзе. Квартиру тебе все-таки надо выбивать, пока ты на диване горб не заработал.

Вернувшись на Старую площадь, я первым делом снял трубку вертушки и набрал приемную ЦИК.

Голос секретаря Авеля Енукидзе оказался масляным, обволакивающим, под стать самому хозяину кабинета.

— Товарищ Брежнев? Ну как же, как же! Товарищ Енукидзе непременно вас примет. Завтра в десять утра. Вас устроит?

— Вполне, — ответил я, делая пометку в календаре.

Положив трубку, я откинулся в кресле. Первый раунд с бюрократией выигран — бензин будет. Второй раунд — за квартиру для Устинова — назначен на завтра. Авель — фигура сложная, «крестный отец» кремлевского быта, либерал и сибарит. С ним кавалерийский наскок, как с Самсоновым, не пройдет. Там нужен буде политес…

— Ладно, Дима, надеюсь, я с Авелем договорюсь. А сейчас давай сделаем докладную по поводу Норильского никеля!

Но поработать с документами мне не дали.

— Леонид Ильич, к вам товарищ Поликарпов, — доложил заглянувший референт. — Говорит, срочно.

Я вздохнул.

— Зови.

Николай Николаевич Поликарпов, «король истребителей», выглядел, мягко говоря, не по-королевски. Он был похож на человека, которого выставили за дверь собственного дома. За прошедшие дни он здорово осунулся, а под глазами залегли темные круги.

— Проходите, Николай Николаевич. Чай будете?

— Спасибо, не до чая, — буркнул он, устало садясь на стул напротив. — Леонид Ильич, я все по тому же вопросу. Ваша реформа! «ЦКБ», «экспериментальный завод»… Это все здорово. Но разрешите напомнить — мое КБ до сих пор сидит без работы!