Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Утро следующего дня началось с сюрприза. Едва переступив порог приёмной, услышал от Устинова:

— Леонид Ильич, там товарищ Поликарпов. С самого открытия сидит. Уже третий час.

В углу приёмной, на жёстком казённом стуле, сгорбился «король истребителей». Он сжимал в руках старый портфель и смотрел в пол. При моём появлении вскинул голову — в глазах плескались усталость и затаённая злость.

— Николай Николаевич, — кивнул ему. — Прошу.

Кабинет встретил нас утренней прохладой. Поликарпов вошёл, но садиться не стал. Замер у порога, вцепившись в портфель, как в спасательный круг.

— Что же, товарищ Брежнев, — начал он резко, без предисловий, — будете добивать? Или сразу расстрельный приговор зачитаете?

— Присаживайтесь, Николай Николаевич. Разговор будет долгим.

Но конструктор, игнорируя стул, заходил по кабинету, выплёскивая накопившееся.

— До меня дошли слухи, что завод номер один вы хотите отдать Яковлеву, под его «американщину». А меня куда? На свалку истории?

— Кто вам это сказал?

— Неважно! — Поликарпов остановился, сверля меня взглядом. — Важно другое. Вы убиваете школу, товарищ Брежнев. Советскую школу! Дерево — это то, что мы можем строить тысячами. Сейчас, сегодня! А ваш хвалёный металл? Огромные средства. Годы освоения. Горы брака. Пустые цеха вместо готовых машин.

Голос его сорвался на хрип.

— Вы оставляете страну беззащитной ради красивой игрушки!

Слушал молча, давая ему выговориться. Мастер имел право выплеснуть свою боль. Его детище только что растоптали у него на глазах, и теперь он бился за остатки — за людей, за грядущие проекты, за саму возможность творить.

Когда Поликарпов замолчал, тяжело дыша, негромко произнёс:

— Присядьте всё-таки, Николай Николаевич. И послушайте.

Он опустился на стул — резко, будто ноги подломились.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошёл Яковлев. Свежий, подтянутый, с блеском победителя в глазах. При виде Поликарпова он едва заметно усмехнулся.

— Доброе утро, Леонид Ильич. Николай Николаевич…

— Садись, Саша. Ты вовремя.

Яковлев устроился в кресле напротив Поликарпова, закинув ногу на ногу. Контраст между ними был разительный: молодой триумфатор и постаревший мастер.

— У меня есть предложение, — начал Яковлев, не дожидаясь приглашения. — Радикальное, но справедливое. Николай Николаевич, зачем вам Москва? В Горьком на заводе номер двадцать один уже налажена серия вашего И-15. Там ваша база, там ваши люди. Перевозите КБ туда, и работайте спокойно. Доводите машины до ума. А здесь, на Ходынке, мы развернём современное производство.

Поликарпов побелел.

— Горький? — переспросил он тихо, и в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. — Ты понимаешь, мальчишка, что ты предлагаешь? Переезд КБ — это смерть. Ведущие специалисты не поедут. Связи с ЦАГИ порвутся. Годы работы — псу под хвост.

Он повернулся ко мне.

— Вы понимаете, что у меня огромное КБ, десятки инженеров, сотни квалифицированных техников. Чем они будут заниматься? Это «почётная ссылка», товарищ Брежнев. Называйте вещи своими именами!

Яковлев открыл рот, чтобы возразить, но поднял руку, останавливая его.

— Хватит.

Оба замолчали.

Поднявшись из-за стола, подошёл к окну. За стеклом шумела Москва — гудки автомобилей, перезвон трамваев, людской гомон. Город, который строился на глазах. Страна, которой нужны были крылья.

— Николай Николаевич, — произнёс не оборачиваясь, — вы оба неправы. И вы, и Саша. Никакой ссылки не будет. Но и прежней вольницы — тоже.

Повернулся к ним.

— Я предлагаю такое решение: завод номер один перестаёт быть просто серийным заводом. На его базе мы сделаем ЦКБ — Центральное конструкторское бюро. Тут будет главная авиационная лаборатория страны, подкрепленная мощнейшей производственнйо базой.

Поликарпов нахмурился, не понимая.

— Объясню, — продолжил, расхаживая по кабинету. — Здесь, в Москве, под боком у ЦАГИ и ВИАМ, будут сидеть все ведущие конструкторы. Вы, Николай Николаевич. Товарищ Яковлев. Ильюшин, Кочеригин, может быть, даже Туполев — частично. Здесь вы строите опытные образцы. На лучшем оборудовании, которое только есть в стране. Испытываете на Ходынке. Доводите до звона.

Сделал паузу, давая им осмыслить.

— А когда машина готова — документация уходит на серийные заводы. В Горький, в Казань, в Воронеж, в Новосибирск. Там самолеты штампуют тысячами. А вы здесь уже работаете над следующим поколением.

Яковлев переглянулся с Поликарповым. Впервые за утро в их взглядах мелькнуло что-то общее — растерянность.

— Это будет централизация, сочетающаяся с конкуренцией, — добавил я жёстко. — Вы работаете бок о бок. На одних станках, в одних стенах. И пусть победит лучший проект. Не тот, у кого больше связей в наркомате, а тот, чья машина быстрее и надёжнее. Но когда проект определен — все силы кидаются на него — и скажем, ваши инженеры, товарищ Поликарпов, тут же начинают работать с проектом Яковлева. Ну, или наоборот. Нечто подобное мы уже делаем в проекте И-17. Теперь это будет на постоянной основе.

Поликарпов медленно поднялся.

— Это… — он запнулся, подбирая слова. — Это странная организация работы…

— Это необходимость, Николай Николаевич. Вы остаётесь в центре силы. Но играете по новым правилам.

Он долго молчал, глядя на меня. Потом кивнул — коротко, резко.

— Допустим. А кто будет арбитром? Кто решит, чей проект идёт в серию, а чей — в корзину?

— Небо решит. И государственные испытания. Но структуру эту я буду пробивать у Сталина лично.

Повернулся к Устинову, который всё это время молча сидел в углу, делая пометки в блокноте.

— Дима, на завтра вызови Туполева и Ильюшина. Будем делить сферы влияния.

Устинов кивнул.

Поликарпов и Яковлев переглянулись ещё раз — настороженно, оценивающе. Вчерашние противники, которым предстояло стать соседями по кабинету.

«Авиационный Генштаб», — невольно подумалось мне. — «Если они начнут работать вместе, а не жрать друг друга в коридорах, мы построим лучшие ВВС в мире».

А если не начнут — что ж, тогда придётся ломать через колено. Времени на уговоры больше не осталось.

Утром следующего дня мой кабинет на Старой площади превратился в штабной пункт. Вместе с Устиновым мы расстелили на столе огромную карту авиазаводов СССР, разложили графики выпуска моторов, сводки ГУАП. Дмитрий расставлял стулья, пока в голове у меня прокручивались сценарии предстоящего разговора.

Туполев и Ильюшин — два полюса советского авиастроения. Первый — тяжеловес, мастодонт, привыкший к монополии на всё металлическое. Второй — расчётливый прагматик, «тёмная лошадка» с огромным потенциалом. И еще куча авиаконструкторов — амбициозных, уверенных в себе, готовых идти по головам. Их нужно было не просто помирить, а жёстко специализировать, пока они не начали дублировать друг друга и грызться за ресурсы.

— Все подтвердили? — спросил у Устинова.

— Так точно. Туполев, Ильюшин, Поликарпов, Яковлев. Через полчаса будут.

— Добро.

Первым явился Туполев. Андрей Николаевич вошёл вальяжно, по-хозяйски оглядывая кабинет. Грузный, в дорогом костюме, с неизменной сигарой в углу рта — он излучал уверенность человека, привыкшего к тому, что последнее слово всегда за ним.

— Леонид Ильич, — пробасил он, пожимая мне руку. — Наслышан о ваших грандиозных планах. Решили все перекроить под себя?

— Присаживайтесь, Андрей Николаевич. Скоро всё узнаете.

За Туполевым появился Ильюшин — полная противоположность. Сухощавый, подтянутый, в скромном полувоенном френче. Глаза — как два буравчика. Коротко поздоровавшись, сел в угол и замер, внимательно фиксируя каждое движение в кабинете. Илюшин делал карьеру не по конструкторской линии, а, скорее, как функционер от авиации.

Поликарпов и Яковлев вошли почти одновременно, старательно избегая смотреть друг на друга. Вчерашние страсти ещё не улеглись.