Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Он ударил кепкой по колену.

— И-16 вы затормозили. И-15 в Горьком, там серия идет. Р-5 усовершенствован до версии ССС. Все, темы у меня кончились! Что мне делать сейчас, пока ваша новая оргструктура не принята? Конструктор, который не строит — умирает, Леонид Ильич. Люди начинают разбегаться. Вы обещали работу, а дали простой. Если я вам не нужен — так и скажите, уеду в глушь, буду кукурузники строить!

Слушал я его и понимал: он прав.

Реформа — дело инерционное. Пока мы перестроим завод № 1 под опытные работы, пройдет полгода. А творческий коллектив Поликарпова нужно занять сейчас. Причем занять так, чтобы он не клепал «ишачков», а сделал то, что нам действительно понадобится в сорок первом.

— Успокойтесь, Николай Николаевич. Никто вас списывать не собирается. Наоборот.

Затушив папиросу, я придвинул к себе чистый лист ватмана.

— Я ждал, пока вы придете. Потому что задача, которая у меня есть, по зубам только вам. Яковлев — он по «гончим псам» специалист, по скорости. А тут нужен… бульдог.

Поликарпов перестал теребить кепку. Профессиональное любопытство пробилось сквозь обиду.

— Бульдог?

— Именно. На время забудьте про рекорды скорости и высотные бои. Нам нужен самолет для другой войны.

Разговаривая, я одновременно делал набросок того штурмовика, что мы с Яковлевым обсуждали по по пути в Америку.

— Штурмовик. Но не такой, как Р-5, который можно сбить из берданки, а натуральный летающий танк. Смотрите. Концепция следующая. Два мотора.

— Зачем два? — тут же встрепенулся Поликарпов. — Военные требуют одномоторный! К тому же это вес, лоб, сопротивление… Стоимость, наконец!

— А также грузоподъемность, отличный обзор вперед и отменная живучесть, — отрезал я. — Мы ставим два М-25. «Райт-Циклон». В отличие от Р-5 с одним мотором Микулина, тут будет два двигателя воздушного охлаждения. Одно это увеличит живучесть в несколько раз. Пробило цилиндр — он чихает, но тянет. А водяной мотор с одной дыркой в радиаторе вытекает и клинит через две минуты. Над полем боя это смерть.

Карандаш нарисовал два круга на крыльях.

— Дальше. Пилот. Он у нас самое дорогое. Мы сажаем его не в фанерную кабину, а в ванну.

— В какую ванну?

— В бронированную. Бронекапсула. Николай Николаевич, это главное! Броня должна быть не навесной, как сейчас делают, а силовой, являться частью фюзеляжа. Снизу, с боков, сзади. Толщина — чтобы держала бронебойную пулю винтовочного калибра с любой дистанции. И осколки зенитных снарядов.

Поликарпов подался вперед, щурясь на рисунок.

— Силовая броня… — пробормотал он. — Тяжело будет. Центровка поплывет.

— С моторами на крыльях — не поплывет. Нос-то пустой! И вот в этот пустой нос мы ставим батарею. Две пушки и два пулемета. Или даже четыре пушки. Чтобы, когда он на бреющем заходит на колонну, от тягачей только щепки летели.

— Это будет утюг, — вынес вердикт «король истребителей». — С таким весом и броней… Дай бог, триста пятьдесят выжмем. И маневр — как у баржи.

— А нам не нужны петли Нестерова! — я нажал карандашом так, что грифель хрустнул. — Нам нужно, чтобы эта машина шла над окопами на высоте десять метров. Чтобы пехота по ней из всех стволов лупила, а ей было плевать. Дзынь-дзынь — и полетела дальше. Скорость — триста шестьдесят-четыреста. Хватит за глаза. Зато вес боеприпасов дайте 800, а лучше — 1000 килограмм. В перегрузку — полторы тонны. И не забывайте про обзор.

Объясняя, я одновременно дорисовал кабину, сильно сдвинутую вперед, перед крылом.

— Видите? Летчик сидит впереди, нос короткий, скошенный. Он видит поле боя, видит танк, в который целится.

Поликарпов взял карандаш из моей руки. Задача начала его захватывать.

— Если два мотора… — он быстро провел линии хвоста. — То киль надо разносить. Делать двухкилевое оперение.

— Не совсем. Самолет должен быть не просто двухкилевой, а балочной схемы, — пояснил я, снова отобрав у него карандаш и торопливо набрасывая проекции «сверху». — И знаете зачем?

— Чтобы выйти из спутной струи винтов…

— И чтобы дать сектор обстрела заднему стрелку! — я ткнул в заднюю оконечность фюзеляжа. — Истребители его сожрут, если он будет медленным и неповоротливым. Поэтому сзади сажаем стрелка. Тоже в броню. И даем ему пулемет, а лучше — крупный калибр. С двухкилевым хвостом он сможет лупить строго назад, не боясь отстрелить себе рули, причем сможет держать под огнем и верхнюю, и нижнюю полусферу.

Поликарпов замолчал, разглядывая эскиз. В его голове уже крутились шестеренки, складывая килограммы веса, лошадиные силы и миллиметры брони. Для 1934 года это был тот еще вызов: сделать бронированный самолет, который при этом будет летать. Совсем недавно из этой идеи ничего не получилось — ТШ-1 показал крайне низкие летные качества.

— Далее, нудно принять меры к усилению живучести. Бензобаки — протектированные. Плюс — система наддува отработанными газами.

— Это как? — не понял Николай Николаевич.

— Берем выхлоп от мотора, охлаждаем и подаем в бак по мере выработки бензина. Паров нет — взрыва нет. Даже если зажигательной пулей прошьют.

Конструктор поднял на меня взгляд. В глазах уже не было обиды.

— Это… интересный вариант, Леонид Ильич. Штурмовик поля боя — тяжелый, злой. Признаться, я не сторонник нетрадиционных схем, но это выглядит многообещающе!

— Именно. И такой машины нет ни у кого в мире. Немцы вроде пытаются сделать что-то похожее… а мы сделаем лучше. Это будет воздушный танк.

Поликарпов аккуратно свернул ватман в трубку.

— Если вы дадите мне «Райты»… и если металлурги сварят броню, которую можно гнуть в двойной кривизне…

— Броню я вам дам, — кивнул я на Устинова. — Дмитрий Федорович как раз этим занимается.

— Тогда я берусь, — твердо сказал Поликарпов. Встал, поправил пиджак и, уже у двери, обернулся. Кепку он надел лихо, по-боевому. — Спасибо за бульдога, товарищ Брежнев. Будет вам бульдог. С железной хваткой.

Дверь за ним закрылась.

Я выдохнул. Одной проблемой меньше. Поликарпов — толковый конструктор, и если его аккуратно направлять в правильную сторону, сделает отличный самолет. Ну а страна получит аналог Ил-2, только на 5 лет раньше, да еще и двухмоторный, живучий и с задним стрелком, отсутствие которого стоило нам в известной мне истории тысяч сбитых машин.

— Ты записал? — спросил я Устинова. — Броневая сталь. Двойной кривизны.

— Записал, — отозвался Дима. — Только где ж мы ее возьмем?

— Найдем, Дима. Или сварим сами. У нас нет слова «нет». Есть слово «надо»! Ладно, давай доделывать Норильск.

Но и в этот раз подготовить докладнуюпо никелю не получилось. Не прошло и получаса, как мне позвонил Поскребышев.

— Товарищ Брежнев, у Товарища Сталина совещание. Срочно требуют вас!

Впрочем, вызов меня скорее порадовал, чем огорчил. Кажется, Хозяин решил переговорить о моей реформе авиапрома. Отлично! И, поручив Устинову добивать докладную, я поспешил в Кремль.

В кабинет Сталина я входил с папкой, полной обоснований и схем нового устройства авиапромышленности. Я был уверен, что Хозяин наконец-то прочитал мою записку о реформе авиапрома, и сейчас начнется тот самый «разбор полетов», которого так ждали Поликарпов и все авиаконструкторы. Я был готов биться за каждый завод, за каждый станок. В голове крутились аргументы о преимуществах ЦКБ и специализации производств.

Но стоило мне переступить порог, как все заготовки рассыпались в прах.

Атмосфера в кабинете оказалась накаленной, прям как перед грозой. Сталин не ходил по ковру, как обычно. Он стоял у окна, сгорбившись, и нервно ломал папиросу «Герцеговина Флор», роняя крошки табака на подоконник.

Вокруг стола сидели Молотов, Каганович и Ворошилов. Лица у всех были серые, каменные. Но самым удивительным было присутствие человека, который обычно в хозяйственных спорах не участвовал.

Максим Максимович Литвинов, нарком иностранных дел. Интеллигентный, всегда безупречно одетый, сейчас он выглядел так, словно его только что вынули из петли. Галстук сбит, очки запотели, руки дрожат.