Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

— А вы, товарищ Брежнев, оказывается, не только в железках разбираетесь. Глубоко копаете.

— Жизнь заставляет, товарищ Сталин. Оборона — это не только броня, это и политика.

— Верно. Ну хорошо. Ми вас нэ задерживаем.

Совещание закончилось, но напряжение в воздухе никуда не делось. Сталин остался обсуждать с Литвиновым дипломатические депеши, а военные потянулись к выходу.

Климент Ефремович Ворошилов вылетел в коридор первым. Он шел тяжело, вколачивая сапоги в паркет, и с такой силой нахлобучивал фуражку, словно хотел проломить ею пол. Лицо наркома обороны было пунцовым, шея вздулась от гнева.

Я понимал: отпускать его в таком состоянии нельзя. Сейчас он сядет в машину, примчится в Наркомат и начнет «рубить шашкой». А заодно и мне припомнит «технологические паузы» при первой же возможности.

Поэтому я ускорил шаг.

— Климент Ефремович! На два слова.

Ворошилов резко затормозил у высокого стрельчатого окна. Обернулся. В его глазах все еще стоял тот страх перед войной, который он так неудачно выплеснул в кабинете Вождя.

— Чего тебе, стратег? — зло бросил он. — Доволен? Успокоил Кобу Италией? А мне чем прикажешь границу закрывать? Твоими прогнозами? Если немцы попрут, я им твои чертежи в морду тыкать буду?

— Вы правы, Климент Ефремович, — тихо, но твердо сказал я. — У нас много еще не сделанного.

Ворошилов поперхнулся воздухом, не ожидая согласия.

— Что?

— Я говорю: вы абсолютно правы. Т-26 горят как свечки. Т-28 пока еще мало. Если война завтра — нашу пехоту выкосят пулеметами, потому что прикрыть ее нечем.

Нарком немного остыл. Пар из ноздрей идти перестал, осталась только горечь.

— Ну хоть один честный нашелся, — буркнул он, доставая папиросу. — А то Литвинов все дипломатию разводит, а Орджоникидзе процентами хвастается. А у меня в округах — голо!

— Ну, с танками мы решим — пообещал я. — Правда, дело небыстрое. Пока «Красное Сормово» и Харьков наладят новую серию, пройдет как минимум год. Но я могу дать вам «кавалерию» быстрее. Уже к весне.

Ворошилов прикурил, выпустил струю дыма в форточку и скептически сощурился.

— Какую еще кавалерию? На ишаках?

— Воздушную. Но не такую, как сейчас. Вы ведь давно хотели хороший штурмовик? Так вот, забудьте про Р-5, Климент Ефремович. Это фанера и тряпки. Одна зажигательная пуля в бак — и летчик сгорает заживо. Винтовочный выстрел снизу — и мотор встал. Это не штурмовик, это мишень.

— Других нет, — огрызнулся нарком.

— Будут. Я только что отдал Поликарпову техзадание на новую машину. Это будет невиданная машина. Летающий танк!

Ворошилов хмыкнул, но уходить перестал. Слово «танк» действовало на него магически.

— Представьте картину, — продолжил я, рисуя руками в воздухе силуэт. — Высота — десять-пятнадцать метров. Машина идет над самыми головами интервентов. Пехота лупит по ней из винтовок, строчат пулеметы — а ей плевать. Пули отскакивают.

— Броня? — недоверчиво спросил Ворошилов. — Так не взлетит же. Тяжело.

— Взлетит. Мы сажаем летчика в стальную ванну. Не накладные листы, а цельнолитая бронекапсула. Снизу, с боков, сзади. Моторы — два «Райта», воздушные. Им вода не нужна, радиаторов нет. Пробило цилиндр — он чихает, но тянет. Баки протектированные — их прострелили — он сам затягивается. А внутри инертный газ, взрыва не будет.

Рассказывая, я видел, как меняется лицо наркома. Он живо, в красках представлял себе эту неуязвимую машину, утюжащую вражеские окопы.

— А вооружение? — деловито спросил он.

— Батарея пушек в носу. И бомбы. Она выкашивает все живое перед собой. А сзади — стрелок с пулеметом, прикрывает хвост. Это не истребитель, ему не надо крутить петли. Ему надо прийти, ударить и уйти, даже если на плоскостях живого места нет.

— Летающий танк… — с удовольствием повторил Ворошилов. — И пилот живой и здоровый…

— Именно. Поднялись с грунта, ударили, вернулись.

Ворошилов затушил папиросу и вдруг хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью — так, что зубы клацнули.

— А ведь дело говоришь, Брежнев! Дело! Если такая машина будет… нам плевать на их доты. Мы их сверху вскроем!

— Будет, — пообещал я. — Поликарпов уже взялся за дело. Но мне нужна ваша помощь, Климент Ефремович.

— Какая?

— Прежде всего, прошу поддержать мою реформу авиапрома — вам копию документов должны были отправить.

— Ознакомлюсь непременно! — пообещал Климент Еремович.

— Второе. «Зеленая улица». Ресурсы. Моторы М-25 в первую очередь. И авиапушки нужны. ГУАП будет сопротивляться, Туполев скажет — нецелесообразно, тяжело…

— А ты Туполева ко мне отправляй, — хищно усмехнулся Ворошилов, поправляя портупею. — Я ему объясню про целесообразность. Если этот «танк» полетит и будет держать пулю — я тебе, Брежнев, лично орден на грудь повешу. И Поликарпову тоже, хоть он мужик и вредный.

— Полетит, — твердо сказал я. — Уверен, к следующей весне опытный образец будет на Ходынке.

— Добро. — Маршал протянул руку. Рукопожатие у него было железное. — Действуй. Я прикрою. А танки… танки тоже давай подтягивай. Одной авиацией сыт не будешь.

Он развернулся и зашагал по коридору — уже не как человек, бегущий от проблем, а как командир, увидевший направление для атаки. Ну а я перевел дух.

Самый опасный враг моей реформы только что стал ее главным лоббистом. Теперь у «штурмовика» была «крыша» на самом верху. Осталось всего ничего — построить самолет, который еще никто в мире не строил. Ну а мне предстояло выбить жилплощадь у Енукидзе.

На следующий день я был в его приемной. Если кабинет Сталина напоминал келью аскета, а Самсонова — бухгалтерию, то владения Авеля Енукидзе больше всего походили на приемную восточного падишаха, невесть как затесавшуюся в пролетарский Кремль.

Едва переступив порог, я утонул в персидском ковре. Ворс был таким густым, что шаги глохли, словно в вате. В воздухе висел не запах казенной мастики и дешевого табака, а густой, бархатный аромат свежемолотого кофе и благородных гаванских сигар. На стенах вместо графиков выплавки чугуна висели пейзажи в золоченых рамах — явно из тех, что конфисковали у «бывших», но не успели продать за границу.

Авель Софронович Енукидзе, секретарь ЦИК и крестный отец кремлевского быта, поднялся мне навстречу. Благообразный, с пышными седыми усами и мягкими, по-отечески добрыми глазами, он совершенно не вязался с образом партийного функционера. Скорее — добрый дядюшка, приехавший из Тифлиса с гостинцами.

— Дорогой Леонид Ильич! — он раскинул руки, словно хотел меня обнять. — Наслышан, наслышан о ваших подвигах. И в Америке, и здесь. Проходите, садитесь. Кофе? Настоящий, бразильский.

— Не откажусь, Авель Софронович.

Пока секретарша в накрахмаленном передничке (тоже деталь, немыслимая у Сталина) расставляла фарфор, Енукидзе рассматривал меня с благожелательной улыбкой.

— Самсонов звонил, — начал он, когда дверь за девушкой закрылась. — Говорит, вы к нам с просьбой. Квартирный вопрос?

— Так точно. Мой помощник, Дмитрий Устинов. Талантливейший инженер, начальник штаба по металлургии. А живет у меня в кабинете на диване. Семья в Ленинграде. Не по-людски это.

Енукидзе покачал головой, пригубив кофе.

— Не по-людски. Золотые слова. Мы требуем от людей титанического труда, а спать укладываем на гвозди.

Он придвинул к себе бланк ордера, который я принес, и, даже не читая, размашисто расписался.

— Дом на набережной. Третий подъезд. Две комнаты. Хватит ему?

Тут я, мягко говоря, удивился. Вообще-то у меня самого двухкомнатная квартира на набережной! Самсонов за эти метры удавился бы, а Авель раздавал их как конфеты.

— Более чем. Спасибо, Авель Софронович.

— Не за что. — Он небрежно отодвинул бумагу. — Для хорошего человека не жалко. У нас, Леонид Ильич, не так много талантов, чтобы гноить их в бытовой неустроенности. Кадры нужно беречь. Их нужно… баловать.

Он откинулся в глубоком кресле, раскуривая сигару. Дым поплыл к потолку сизыми кольцами.