Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Ягода, до этого молча ковырявший вилкой в тарелке, поднял голову. На его тонких губах заиграла едва заметная, понимающая улыбка. Он знал. Наверняка читал донесения наружного наблюдения — своих агентов или людей Берзина. Его взгляд говорил: «Ну-ну, излагай свою версию. Посмотрим, как выкрутишься».

— И что же вы? — с интересом спросил Ворошилов.

— Выгнал, — просто ответил я. — Проверил на вшивость. Слишком гладко все было: духи не по зарплате, поведение наглое. Явная провокация. Либо шантаж, либо попытка вербовки.

Сталин медленно кивнул. Лицо его стало серьезным.

— Вот, — он поднял палец. — Это называется бдительность. Враг ищет слабину. Щель в броне. Михаил Моисеевич расслабился, решил, что он турист на отдыхе. И попал в капкан. А товарищ Брежнев понял, что он на фронте. Даже в спальне.

Лазарь Каганович, сидевший напротив, мрачно уткнулся в тарелку, принимая упрек в адрес брата, но промолчал.

От шпионажа разговор постепенно перетек в геополитику.

— А что на Востоке? — сменил тему Молотов. — Как там наш «китайский друг» Шэн Шицай?

Западный Китай в 1934 году был пороховой бочкой, на которой сидел наш ставленник — губернатор Шэн Шицай. Советский Союз фактически прибрал этот огромный регион к рукам: наши «алтайские добровольцы» (кадровые части РККА, переодетые в белогвардейскую форму) громили противников дубаня, а взамен мы получали сырье.

— Синьцзян наш, — веско сказал Сталин. — Шэн держится. Мы ему помогаем, он нам платит. Шерсть, хлопок, скот. Геологи нефть ищут.

— Шерсть — это хорошо, — вклинился я, чувствуя момент. — Но, товарищ Сталин, в горах Синьцзяна лежит кое-что поважнее овечьей шкуры.

— Золото? — спросил Ворошилов.

— Вольфрам.

За столом стало тихо.

— Насколько я знаю, там богатейшие месторождения, — продолжил я. — А у нас дефицит. Без вольфрама мы не сделаем ни твердых резцов для танковых заводов, ни сердечников для бронебойных снарядов. Сейчас, пока Шэн Шицай нам друг, надо вывозить руду подчистую. Создавать стратегический запас.

— Это дело, — одобрил Сталин. — Снаряды нужны. Если там есть металл — заберем.

— И еще… — я сделал паузу, рискуя показаться фантазером. — Там есть уран. Тяжелый и очень ценный металл.

— Уран? — удивился Молотов. — Это же отходы. Мусор радиевый. Зачем нам возить породу через горы?

— Для энергетики, — осторожно сказал я. — В будущем. Наука не стоит на месте, Вячеслав Михайлович.

Сталин скептически хмыкнул.

— Не время фантазировать, товарищ Брежнев. Будущее — это хорошо, но нам сегодня воевать надо. Вольфрам берите. А «камни будущего» пусть пока полежат.

Не став спорить, я уткнулся в тарелку. Похоже, тяжело будет пробить урановый проект.

Для них, людей тридцатых, уран был просто тяжелым, пожароопасным и бесполезным шлаком. Потом, лет через шесть-семь, физики придут к Вождю с безумными глазами и формулой цепной реакции, и этот «отход» будут искать днем с огнем. Запастись бы этой штукой заранее! Только — как убедить развивать урановую промышленность заранее? Так, чтобы к нужному моменту у нас урана были полные амбары…

Разговор еще долго витал туда-сюда, перескакивая с темы на тему, как это часто бывает в подвыпивших компаниях. С интересом я наблюдал за происходящим за столом.

Формально Сталин был здесь лишь «первым среди равных». Рядовой член Политбюро, секретарь ЦК. Он не сидел во главе стола, — его кресло на наставленных ножках стояло сбоку — не носил маршальских звезд, сам наливал вино соседям и шутил, подкладывая себе харчо. Но эта демократичность была лишь иллюзией.

Его слово, даже сказанное шепотом, обладало весом уранового стержня. Стоило ему вынуть трубку изо рта и начать говорить — негромко, с сильным акцентом, подбирая простые русские слова, — как многоголосый гул за столом обрывался мгновенно. Генералы, наркомы, идеологи замолкали на полуслове, поворачивая головы к своему магнитному полюсу. Никто не перебивал его, никто не осмеливался настаивать на своей правоте. Если Вождь начинал о чем-то упорно спорить, с ним в конце концов обязательно соглашались. Возражения умирали в зародыше, растворяясь в воздухе вместе с дымом его «Герцеговины Флор».

Здесь, на этой зеленой веранде, под стрекот кунцевских цикад, я физически ощущал, как кристаллизуется абсолютная власть. Власть, которая не нуждается в антураже. Ей достаточно просто… быть.

Наконец, вино было выпито, желудки набиты, разговор постепенно иссяк.

— Ну, будет о делах, — Сталин отложил салфетку и грузно поднялся из-за стола. — Голова должна отдыхать. А лучший отдых — это искусство. Пойдемте, отвлечемся.

Он махнул рукой в сторону застекленной веранды.

— У меня для вас сюрприз — советская комедия. Товарищ Шумяцкий прислал копию. Говорят, очень смешное кино.

Мы перешли на другую веранду — закрытую, превращенную в импровизированный кинозал. Вдоль стены стояли ряды мягких, глубоких кресел, а в углу, на специальном возвышении, уже стрекотал холостым ходом передвижной кинопроектор, заряженный огромной бобиной. На противоположной стене белел туго натянутый экран.

Жданов, отвечавший в партии за культуру, шел рядом с Вождем и с важным видом пояснял:

— Советский кинематограф, Иосиф Виссарионович, делает качественный скачок. Мы уходим от немой пантомимы. Теперь слово становится оружием агитации.

— Посмотрим, какое там слово, — буркнул Сталин, усаживаясь в первом ряду. — Садитесь, товарищи. Механик, давай!

Свет погас. Луч проектора, прорезав сизый табачный дым, ударил в экран.

Пошли титры: «Веселые ребята». Джаз-комедия.

С первых же кадров стало ясно: это бомба. После тяжеловесных, идеологически перегруженных драм, к которым привык советский зритель, с экрана хлынула безудержная, хулиганская энергия. Леонид Утесов, Любовь Орлова, джаз, драки, погони…

Зал оживился. Немудреные шутки находили самую благодарную аудиторию. Сцена с извлечением живой рыбы из плавок вызвала гомерический хохот. Даже каменный Молотов заулыбался, поправляя пенсне. Ворошилов хохотал в голос, хлопая себя по коленям, когда на экране стадо коров и коз под звуки марша вламывалось в банкетный зал, круша столы и поедая цветы.

Сталин тоже смеялся. Ему явно нравилась эта сцена — погром чванливого буржуазно-нэпманского быта, устроенный простыми животными. Он вытирал выступившие от смеха слезы и довольно кивал.

Только Ягода сидел неподвижно, вежливо кривя губы в нужных местах, но его глаза оставались холодными стекляшками. Ему этот балаган был чужд.

Мне, видевшему это фильм несколько раз, интересно было не происходящее на экране, а, скорее, реакция зрителей. Картина, определенно, нравилась, и одной из главных причин был звук. Это был не тапер, бренчащий на пианино в углу! Полноценная, синхронная звуковая дорожка резко меняла восприятие происходящего на экране. Голоса актеров, музыка Дунаевского, мычание коров, звон битой посуды — всё сливалось в единый, непрерывный поток.

Сама история и актерский состав тоже были хороши. Столбовая дворянка Орлова прекрасно играла простушку–домработницу, еврей Утесов — блондина-пастуха. Все снято, в общем-то, по голливудским лекалам. Товарища Александрова можно поздравить. Только вот нет голливудского темпа: в американской Фабрике Грез каждая студия такого рода картины клепает по одной в месяц. Надо будет это как-то изменить…

Фильм закончился под бравурный марш. Вспыхнул свет.

— Хорошо! — вынес вердикт Сталин, раскуривая потухшую трубку. — Весело. Будто месяц в отпуске побывал. Полезное кино, жизнеутверждающее. Орлова — молодец, наш человек. И Утесов… хоть и одэссит, а поет душевно.

— Звук меняет всё, товарищи, — глубокомысленно заметил Жданов. — Великий Немой умер. Да здравствует звуковое кино!

— Да, слышно каждую ноту, — поддержал Микоян. — Америка отдыхает! Наш джаз лучше!

Пока вожди обсуждали достоинства советской комедии, я подошел к проектору, с интересом наблюдая, как механик, — молодой парень из охраны, — сноровисто сматывал пленку обратно на бобину.