Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

В его голосе прозвучала такая глухая, стариковская тоска, что за столом на мгновение стало тихо. Тень Надежды Аллилуевой, покончившей с собой два года назад, все еще витала над этим зеленым домом, и даже всесильный хозяин страны был перед ней бессилен.

Последним появился Генрих Ягода. Нарком внутренних дел, в форме генерального комиссара госбезопасности, сидел чуть в стороне. Его тонкие губы кривила вежливая полуулыбка, но глаза, скрытые за стеклами очков, оставались мертвыми. От него веяло холодом, как от открытой двери морозильника.

Сталин сел не во главе стола, как можно было ожидать, а сбоку — на стул, который ничем не отличался от остальных, кроме того, что стоял чуть ближе к графинам. Мне указали на место почти напротив, рядом с Микояном.

— А что-то Николая Ивановича не видно, — вдруг негромко, словно между прочим, спросил Ягода, пока официанты в белых кителях бесшумно расставляли закуски. — Опаздывает товарищ Ежов?

Вопрос был брошен вскользь, но за столом на секунду стало тише. Ягода нервничал. Ежов, секретарь ЦК и куратор органов, был той самой гончей, которую Сталин спустил ему на пятки.

— Приболел Николай, — ответил Сталин, неторопливо накладывая себе пучок свежей зелени. — Легкие шалят, нервы… Мы решили его поберечь. Отправили в Европу, в Вену. Пусть подлечится, наберется сил. Валюту выделили — не жалко. Нам нужны здоровые работники на ответственных постах.

Ягода медленно кивнул, но я заметил, как напряглись желваки на его скулах. Ежова лечат за границей, за казенный счет — значит, берегут. Значит, готовят к чему-то товарища, давно уже курирующего спецслужбы со стороны ЦК…

— Ну, что пить будем, товарищи? — Лазарь Каганович потянулся к бутылке с красочной грузинской этикеткой «Киндзмараули».

Сталин поморщился, словно у него заболел зуб.

— Брось, Лазарь. Поставь это на мэсто!

— Хорошее же вино, Иосиф Виссарионович…

— Ну что ты мнэ говоришь? Это не вино, а компот для гимназисток. Сахар один. Нельзя портить вкус.

— Может, «Мукузани»? — с надеждой спросил Ворошилов, указывая на темную бутылку.

— Тяжелое, — отрезал Вождь. — После еды, с фруктами можно. А за обэдом надо легкое сухое вино.

Он протянул руку и взял неприметную бутылку без всякой этикетки, заткнутую простой корковой пробкой.

— Пейте вот это. Домашнее. «Атенское зеленое». Мне прямо из Гори спецрейсом привозят. Легкое, как утренняя роса, и чистое, как слеза.

Сталин наполнил свой бокал светло-соломенным вином ровно наполовину. Затем взял запотевший хрустальный графин и долил бокал до краев прозрачной жидкостью.

Я перехватил удивленный взгляд Косарева. Комсомольский вожак явно решил, что Вождь «крепит» вино водкой. Но я сразу догадался, что это. Вода. Ледяная ключевая вода. Сталин пил разбавленное вино, как древний грек, чтобы сохранять ясность ума, пока остальные пьянеют и развязывают языки.

Последовав его примеру, я плеснув себе немного «Атенского».

Подали первое. Огненное, густое харчо, от которого поднимался пряный, острый дух.

Сталин взял кусок хлеба, разломил его своими сильными, неторопливыми пальцами и накрошил прямо в тарелку. Затем накрыл её сверху другой тарелкой, как крышкой.

— Пусть постоит минуту, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Хлеб дух должен набрать, распариться. По-крестьянски.

В этом простом, грубоватом жесте было что-то завораживающее. Жест человека, который знает цену хлебу и теплу. Я, не мудрствуя лукаво, повторил за ним — благо, крестьянское детство было и у меня. Сталин одобрительно хмыкнул в усы.

— А теперь — главное, — торжественно объявил Вождь, когда с супом было покончено.

Двое дюжих парней внесли огромный дымящийся котел и водрузили его в центр стола. Сталин лично снял тяжелую крышку.

Аромат тушеной баранины, баклажанов, помидоров и чеснока накрыл веранду плотным облаком.

— Мое изобретение, — с гордостью произнес он. — Называется «Арагви». Налетай, пока горячее.

Анастас Микоян, сидевший рядом со мной, чуть прищурился. Он, выросший на Кавказе, прекрасно видел, что в котле — классический, всем известный «чанахи». Никакого изобретения тут не было и в помине. Но Анастас был мудр и знал, когда надо помолчать.

— Замечательно, Иосиф Виссарионович! — воскликнул он, вдыхая аромат. — Какой запах! Настоящий шедевр, язык проглотишь!

— Пробуйте, пробуйте, — довольно кивал Сталин, накладывая себе дымящуюся массу.

Ужин перетек в фазу тостов и разговоров. Звон вилок, бульканье вина, гул голосов. Напряжение немного отпустило, размытое вином и сытостью.

В какой-то момент Ягода поднял свою рюмку, глядя на меня поверх стола. Стекла его очков блеснули, отражая свет лампы.

— Предлагаю выпить за успех нашей миссии в Америке, — произнес он своим тихим, вкрадчивым голосом. — И лично за товарища Брежнева. За то, что он там… увидел. И что привез. Надеюсь, не только фотографии?

В его тоне прозвучал едва уловимый, но отчетливый намек. Похоже, он уже слышал про историю с Михаилом Моисеевичем, и догадался, откуда ветер дует.

Ну и хорошо. Пусть знает — у меня тоже есть возможности «опрокинуть» неудобную мне фигуру.

Слегка улыбнувшись этой мысли, я спокойно поднял свой бокал с разбавленным вином.

— За технологии, Генрих Григорьевич. За то, что делает нас сильнее.

Мы чокнулись, и звон хрусталя прозвучал как скрещение клинков.

Вскоре вино и сытость сделали свое дело — напряжение за столом начало таять, уступая место той особой атмосфере «мужского клуба», когда серьезные люди позволяют себе расстегнуть верхнюю пуговицу френча.

Беседа за столом текла прихотливо, не признавая ни рангов, ни географических границ, перескакивая с континента на континент, как камушек, пущенный умелой рукой по воде. Обсуждали Горького, Мандельштама, Вертинского.Только что Ворошилов с жаром расспрашивал меня о калифорнийских садах — правда ли, что там ставят под апельсиновыми деревьями нефтяные печки, чтобы спасать урожай от заморозков? — и тут же, не меняя интонации, разговор переметнулся к нефтяным вышкам Баку и проблемам глубокого бурения на Каспии. Вспомнив про Голливуд, Косарев шутил по поводу длины юбки Мэри Пикфорд а на другом конце стола этот легкий треп тонул в обсуждении последних новостей из Синьцзяна, где наши «алтайские добровольцы», натянув белогвардейские погоны прямо сейчас рубили в капусту отряды мятежных дунган.

Тени литературы тоже витали над верандой, причудливо смешиваясь с табачным дымом. Анастас Микоян был в ударе.

— Нет, вы послушайте! — он размахивал вилкой, рисуя в воздухе невидимые конструкции. — Это же фантастика! Кафетерий-автомат «Хорн энд Хардарт». Заходишь — ни души. Вдоль стен — ячейки под стеклом, как в камере хранения. Бросаешь никель в щель, поворачиваешь ручку — щелк! Окошко открывается, а там — вишневый пирог. Горячий! Или сэндвич.

— И что, совсем без официантов? — недоверчиво переспросил Ворошилов, отправляя в рот кусок баранины. — А кто подает?

— Никто! Сам берешь. Ни хамства, ни чаевых, ни ожидания. Коммунизм за пять центов! — рассмеялся Микоян. — Я когда увидел, сразу подумал: вот бы нам такие на заводах поставить. Рабочий сунул монету — получил обед. Экономия времени колоссальная.

— Бездушный конвейер, — скептически буркнул Молотов, поправляя пенсне. — Человеку общение нужно.

— Человеку, Вячеслав, нужно, чтобы в суп не плевали и сдачу не обсчитывали, — заметил Сталин, внимательно слушавший рассказ. — Автомат не ворует и не хамит. Это нам подходит. Изучи вопрос, Анастас. Может, купим пару таких машин для Москвы.

Вождь отложил трубку и перевел взгляд на меня.

— Анастас все про пироги рассказывает. А вы, товарищ Брежнев? Что вам запомнилось, кроме заводов? Как там… быт? Нравы?

Я понял, к чему он клонит. Сталин уже знал про ту историю с «подсадной уткой». А вот остальных товарищей стоило проинформировать.

— Быт разный, товарищ Сталин. Но расслабляться там нельзя. Даже в отеле.— Был случай в Чикаго. Захожу в номер, а там — горничная. Красивая, молодая. Дверь за собой на ключ запирает, духи дорогие, «Шанель». Глазами стреляет, намекает на «дополнительный сервис».