Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

— На реактивной тяге.

В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием.

— Фантастика. Циолковского начитались, молодой человек?

Ну, к этому я был готов. У Микулина были все основания с недоверием отнестись к таким идеям. По состоянию на 1934 год реактивных самолетов еще не делали — никто и нигде. А учитывая уровень технической грамотности большинства партийных функционеров (к которым он, разумеется, относил и меня), от них можно было услышать любую дичь.

Но я все это уже продумал и знал, как построить разговор.

— Хуже. Отчетов разведки, — я понизил голос. — Поступили крайне важные данные. В Англии и Германии в обстановке абсолютной секретности уже работают над осевыми газовыми турбинами. Никакого винта! Сжатие воздуха, сгорание, сопло. Тема обещает достижение скорости за восемьсот, а то и за тысячу километров в час.

Микулин замер. Как инженер, он мгновенно представил схему.

— Газовая турбина… Температуры бешеные. Лопатки сгорят.

— Есть сплавы. И есть идеи. В Харькове парень один, Архип Люлька, уже чертит схему. Но опыт проектирования ему нужен мэтр. Глыба. Тот, кто сможет объединить усилия, выбить ресурсы, создать школу.

Я посмотрел ему в глаза.

— Возьмитесь, Александр Александрович. Поршнями пусть занимаются Швецов и Климов. Это важное дело, но, увы — не прорыв. А вам я предлагаю стать отцом реактивной эры мировой авиации. Год-два поможете Климову с турбонагнетателями, — там технология в чем-то схожа с ТРД — а потом я дам вам карт-бланш. Свой институт, опытный завод, лучшие кадры. И вы сделаете двигатель, который изменит мир.

Микулин молчал. Я видел, как в нем борются профессиональная обида и профессиональный азарт. Конечно, ему трудно было принять такое решение прямо сейчас. Но я видел — фантастика уже манила его.

— Подумайте. Время есть. Но не затягивайте. Немцы не ждут.

Я уже собирал бумаги со стола в приемной, чувствуя приятную тяжесть в плечах — так бывает после хорошо сделанной, тяжелой работы. Микулин «ушел думать», реформа моторостроения — можно сказать, запущена.

Но уйти я не успел.

Массивная дубовая дверь распахнулась, и в приемную ворвался Лазарь Каганович. Лазарь Моисеевич выглядел встревоженным. «Железный нарком» транспорта, член Политбюро, один из самых влиятельных людей в стране, он прошел мимо меня, как мимо мебели. Он явно уже знал о скандале, но, разумеется, не подозревал о моей роли в нем. И в любом случае ему было не до меня — он шел спасать клан.

— У себя? — бросил он Поскребышеву, не останавливаясь. — Один?

— Лазарь Моисеевич, там совещание только законч… — начал было главсек, но Каганович уже взялся за ручку двери.

Через секунду он скрылся в кабинете.

Невольно я задержался у вешалки. Сейчас там, за дверью, идет торг за голову наркома, и я в этом торге — ключевой свидетель.

Вдруг зуммер на столе Поскребышева взорвался требовательной трелью.

Александр Николаевич снял трубку, выслушал, побледнел и посмотрел на меня.

— Леонид Ильич, не уходите. Товарищ Сталин приказал срочно вернуться!

Пришлось вновь войти к Сталину. В кабинете пахло грозой.

Иосиф Виссарионович стоял у окна, спиной к нам, глядя на кремлевский двор. Лазарь Каганович стоял у стола, опираясь на зеленое сукно кулаками, красный, взвинченный, похожий на быка перед атакой.

— Коба, это ошибка! — его голос гремел, отражаясь от панелей. — Мишка дурак, бабник, признаю! Да, любит «клубничку», не без этого. Но он пахарь! И предан тебе, как собака! Он ночами не спит! Нельзя из-за какой-то кабацкой девки ломать судьбу заместителя наркома! Это же ценнейшие кадры!

— Не из-за девки, Лазарь, — тихо, не оборачиваясь, произнес Сталин. — Из-за буржуазной гнили.

Заметив, что я вошел, вождь медленно повернулся. Лицо его было каменным.

— Если он там так быстро голову потерял от блэсток и шампанского, как я ему оборонную промышленность доверю? Сегодня ему девку подсунули, а завтра — вербовщика. Или бумагу на подпись. Человек, который не управляет собой, не может управлять отраслью. Вон, Брэжнев рассказывал, как какую-то курву из номера выкидывал… Очень лэгко можно попасть на крючок. Очэнь!

Сталин перевел взгляд на меня.

— Вот вы, товарищ Брежнев, что про это думаэте? Как поступить с товарищем Кагановичем?

Лазарь метнул в мою сторону быстрый, тяжелый взгляд.

— Каково ваше мнэние, — продолжил Сталин. — Способен Михаил Моисеевич тянуть авиапром? Или у него ветер в… голове гуляет?

Наступил момент истины.

Тут надо действовать тонко. Если сейчас потребую крови и скажу «гнать», Лазарь мне этого никогда не простит. Клан Кагановичей силен, Лазарь сидит в своем кресле крепко. Нажить лишнего врага на старте карьеры — самоубийство. Ну а если начну выгораживать — Сталин решит, что я бесхребетный, или, что хуже, тоже ошивался в этом Парадизе, только на камеру не попал.

Нужен был третий путь.

— В личную жизнь я не лезу, товарищ Сталин, — начал я осторожно, подбирая слова. — Это дело партийной совести. Но как организатор… Да, свои положительные качества у Михаила Моисеевича есть.

Лазарь Моисеевич бросил на меня довольный взгляд. Вздохнув, я продолжал:

— Однако, Михаил Моисеевич — человек увлекающийся. И очень эмоциональный. Авиапром сейчас требует ювелирной точности, жесткой технологической дисциплины. Там микроны ловить надо. А товарища Кагановича тянет к внешним эффектам. В Америке его действительно больше интересовали… фасады, чем начинка.

Лазарь нахмурился, собираясь возразить, но я перехватил инициативу.

— Однако у Михаила Моисеевича есть бешеная энергия. Хватка. Он умеет давить и пробивать стены. А это тоже важное качество.

Подойдя к карте, я указал на Кузбасс.

— Мы только что утвердили строительство Кузбасского энерго-металлургического комбината. Стройка века. Тайга, морозы, тысячи людей, миллионы кубометров бетона. Никакой инфраструктуры. Там нужен натуральный бульдозер.

Бросив быстрый взгляд на Кагановича, я обернулся к Сталину.

— Давайте поручим этот проект ему. Подальше от разных сомнительных иностранцев и иностранных гражданок, от московских соблазнов, от шампанского и французских духов. Там, в тайге, искушений не будет. Только работа. Пусть Михаил Моисеевич возглавит этот прорыв. Если построит завод и даст стране алюминий в срок — значит, смыл пятно Делом. Искупил, так сказать.

Сталин прищурился, глядя на меня. В его усах мелькнула тень улыбки. Иезуитская логика наказания через труд ему понравилась.

— В Кузбасс, говоришь? — переспросил он. — Алюминий добывать? Это мысль. Там вэтрено. Развеется, проветрится.

Он перевел взгляд на Лазаря.

— Что скажешь? Потянет брат стройку? Или тоже загуляет там… с мэдведями?

Лазарь Каганович мгновенно просчитал расклад. Он был умным политиком. Он понимал: я только что спас его брата от конкретной такой опалы, предложив взамен почетную ссылку. Должность Уполномоченного Наркомтяжпрома на гигантской стройке —как ни крути, это шанс вернуться победителем.

— Потянет, Иосиф, — твердо пообещал Лазарь. — Зубами землю грызть будет. Головой за него отвечаю!

— Голову побереги, она тебе еще пригодится, — буркнул Сталин. — Добро. Оформляйте. Пусть едет в Кузбасс. И чтобы через четыре года я увидел первый металл.

Лазарь кивнул. Уже уходя, он на секунду задержался возле меня. Короткий, тяжелый кивок — как печать на договоре о ненападении.

Дверь за ним закрылась.

Сталин прошелся по кабинету, явно довольный тем, как разрешился кризис.

— Ловко вы, товарищ Брежнев, — усмехнулся он. — И волки сыты, и овцы… в Сибири.

Он подошел ко мне вплотную, и его лицо вдруг стало по-домашнему мирным.

— Вы сегодня хорошо поработали. И с моторами разобрались, и кадры расставили. Голова у вас ясная.

— Служу трудовому народу.

— Это понятно… Вот что. Приезжайте сегодня вечером ко мне на Ближнюю дачу. Часикам к десяти. Поужинаем, поговорим спокойно. Микоян ужэ согласился, будет. Приходите и вы.