Белый царь (СИ) - Городчиков Илья

Город был на месте. Те же глинобитные дома, та же колокольня миссии, те же огороды за околицей. Но на стенах — не было обычных часовых в пёстрых пончо, в широкополых шляпах, с ленивыми мушкетами наперевес. Там стояли люди в форме. Не мексиканской, не испанской, а какой-то своей — тёмные куртки, красные повязки на рукавах, у многих — новые винтовки. Над воротами, где раньше висел флаг Виссенто — бело-голубой с солнцем, — теперь полоскалось чужое знамя. Красное с чёрным крестом.

— Твою ж… — выдохнул за моей спиной Сокол. Он тоже смотрел в трубу, припасённую для есаула. — Это что ещё за черти?

Я опустил трубу. В голове лихорадочно работали шестерёнки, выстраивая варианты, отбрасывая лишнее, оставляя только суть.

— Мартинес, — сказал я. — Его племянник.

— Но как? — Сокол побледнел под загаром. — Виссенто же писал, что совет держится, что армия из Соноры не пришла…

— Виссенто либо мёртв, либо в плену. — Я говорил спокойно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Город захвачен. И нас там ждут. Смотри — ворота открыты, на стенах не суетятся, но дозорные не сводят глаз с дороги. Они знают, что мы идём. Или ждут кого-то другого.

Я оглянулся на отряд. Казаки замерли в сёдлах, руки на рукоятях шашек, но без паники — выучка. Индейцы Токеаха бесшумно рассредоточились по склонам, исчезли в кустарнике, только Матвей остался рядом, невозмутимый, как скала. Солдаты Рогова держали ружья наготове, но стволы смотрели в землю — не угроза, а готовность.

— Что делаем, командир? — спросил Сокол. В его голосе не было страха, только деловой расчёт.

— Уходим, — ответил я. — Пока нас не заметили. Вон туда, в ущелье, где старые стойбища. Там переждём ночь, а утром будем думать. Токеах, твои люди — последними, заметайте следы.

Отряд развернулся и, не поднимая пыли, ушёл в ближайшее ущелье, поросшее дубняком и диким виноградом. Я бросил последний взгляд на город, на эти чужие знамёна, на красные повязки, на тёмные фигуры на стенах.

Виссенто, чёрт бы тебя побрал, где же ты? Жив ли? Или твоя голова уже торчит на пике над воротами, как предупреждение всем, кто посмеет дружить с русскими?

Ответа не было. Только ветер нёс пыль с холмов да где-то в горах кричали птицы, сбиваясь в стаи перед ночью.

Ночью, сидя у костра в старом индейском становище — несколько полуразвалившихся шалашей и следы давно остывших очагов, — мы держали совет. Токеах, Матвей, Сокол, я и двое казаков из старых, проверенных в первой поездке. Костёр жгли маленький, в яме, чтобы свет не разносился по округе.

— Город не взять штурмом, — сразу сказал Сокол, разворачивая на колене карту, нарисованную углём на холстине. — У нас сорок человек, у них — минимум сотня. Плюс стены, хоть и низкие, плюс ворота, плюс оружия у них теперь много, судя по докладам. Суицид чистой воды.

— Брать штурмом и не нужно, — ответил я. — Нужно узнать, что внутри. Кто за Мартинеса, кто против. Где Виссенто, жив ли. Кто из местных готов с нами говорить — из купцов, из мелких землевладельцев, из тех, кто не захотел присягать красному флагу.

Токеах поднял голову. В свете костра его лицо казалось вырезанным из красного дерева — те же глубокие морщины, тот же спокойный, немигающий взгляд.

— Мои люди могут пройти в город. Ночью. Через старые тропы, через овраги к северной стене, где стража пьянчужки. В городе много индейцев — прислуга в домах, работники в лавках, погонщики. С ними можно говорить. Они видят, они слышат. Им всё равно, кто правит — белый или белый, но золото нужно всем.

— Рискованно, — сказал я. — Если поймают, Мартинес убьёт их как шпионов. И вас, если пойдёте.

— Другого пути нет, — спокойно ответил индеец. — Я сам пойду. И Матвей со мной. Нас не поймают. Мы не люди, мы тени.

Матвей кивнул, подтверждая. Лицо его оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то — то ли азарт охотника, то ли готовность к смерти.

— Хорошо, — согласился я. — Но если до утра не вернётесь — уходим. Без вас. Потом вернёмся с войском, но сейчас — не жертвуйте собой зря. Живой разведчик дороже мёртвого героя.

Токеах усмехнулся, блеснув зубами в свете костра:

— Вернёмся. Не в первый раз.

Они исчезли в темноте бесшумно, как и положено теням. Даже ветки не хрустнули, даже камни не скрипнули под ногами. Только лёгкий шорох, который можно было принять за ветер, и тишина.

Я остался сидеть у огня, глядя на угли, и думал. О золоте, которое мы нашли и которое теперь стало не благословением, а проклятием. О Виссенто, который, наверное, сейчас сидит в каком-нибудь подвале и проклинает тот день, когда связался с русскими. О Мартинесе-младшем, который клялся отомстить и, кажется, нашёл способ. О людях, которые пойдут завтра в бой, потому что я принял это решение.

Где-то в горах выли койоты, перекликаясь с собаками в городе. Ветер шевелил ветки, костёр потрескивал, рассыпая искры. Луков — нет, Сокол, потому что Луков остался в колонии, — Сокол задремал, прислонившись к седлу, но рука его лежала на рукояти шашки. Солдаты несли караул, вглядываясь в темноту за пределами светового круга.

Ночь тянулась бесконечно. Каждый шорох, каждый крик птицы заставлял сердце биться быстрее, но я заставлял себя сидеть спокойно, не выдавать волнения. Командир не имеет права на страх. Только на расчёт.

Перед рассветом, когда небо на востоке начало светлеть, становясь сначала серым, потом розоватым, потом багровым, послышался лёгкий шорох. Я схватился за пистоль, но тут же расслабился — из темноты выступил Матвей. За ним, чуть поодаль, Токеах. Оба целые, но лица мрачные, как зимняя ночь.

— Ну? — спросил я, поднимаясь. Голос прозвучал хрипло — сказалась бессонная ночь.

Токеах сел к костру, протянул руки к теплу. Пальцы его были в грязи и ещё в чём-то тёмном, похожем на кровь, но он не обращал внимания.

— Виссенто жив, — сказал он. — В подвале собственного дома. Под стражей. Мартинес держит его как заложника, чтобы местные не бунтовали. Говорят, пытали, но не сильно — нужен живым для переговоров.

— А местные?

— Боятся. У Мартинеса шестьдесят наёмников — мексиканцы, американцы, даже двое англичан. Вооружены хорошо, новыми ружьями. Ещё человек сорок из гарнизона перешли на его сторону, когда поняли, что совет продался и платить будет некому. Остальные сидят по домам и молчат.

— Совет продался? — переспросил я, хотя уже знал ответ.

Токеах кивнул:

— Альварес и Родригес. Они пошли на сделку. Мартинес пообещал им долю в золоте, если помогут захватить город. Они открыли ворота ночью, впустили его людей. Виссенто пытался сопротивляться, но его схватили, когда он спал. Предательство всегда приходит ночью.

— А остальные?

— Мелкие землевладельцы боятся. Купцы молчат, ждут, кто победит. Индейцы в городе — наши люди — сказали: если русские придут, многие помогут. Но оружия у них нет, только ножи и палки.

Я молчал, переваривая информацию. Ситуация была хуже некуда. Город в руках врага, союзник в подвале, местная элита продалась за обещание золота. И где-то там, в горах, лежали наши золотые россыпи, ради которых всё это затевалось и которые теперь стали яблоком раздора.

— Что будем делать? — спросил Сокол. Он уже проснулся и слушал, не вмешиваясь, но сейчас подал голос.

Я посмотрел на восток, где солнце уже показалось из-за гор, заливая долину розовым светом.

— Будем воевать, — ответил я. — Но не так, как они ждут. Не лобовой атакой. Токеах, твои люди могут перекрыть дороги? Все, что ведут к городу с юга и востока?

— Могут. На это людей хватит.

— Хорошо. С этой минуты никто не входит в город и не выходит из него без нашего ведома. Перехватывать гонцов, брать языков, не давать им связи с внешним миром. Мы берём их в блокаду.

— А Виссенто? — спросил Матвей.

— Виссенто мы вытащим. Но не сегодня. Сегодня мы начнём охоту на тех, кто выйдет за стены. Мартинес думает, что мы ушли. Он не знает, что мы рядом. Это наше преимущество. Он будет ждать подмоги с юга, будет слать гонцов в Сонору, к своим людям в горах. А мы этих гонцов будем ловить. И слушать, что они скажут.