Император писал кратко: «Держитесь. Помощь идёт».
Больше ничего.
— Что это значит? — спросил Луков, заглядывая через плечо.
— Это значит, что государь нас не бросил. А остальное — как Бог даст.
Я спрятал письмо во внутренний карман и пошёл готовиться к обороне.
На рассвете двадцать третьего дня с момента отплытия американского посла дозорный на вышке заорал так, что я подскочил в кровати, хватаясь за пистоль.
— Паруса! Множество парусов!
Я вылетел на стену, на ходу вскидывая подзорную трубу. Море на горизонте почернело от кораблей. Они шли строем — ровные линии, вымпелы, пушки, высоченные мачты, за которыми не видно было неба.
— Сколько? — спросил я у Лукова, уже стоявшего с трубой.
— Много, Павел Олегович. Очень много. Два десятка, не меньше. Фрегаты, линейные корабли… — Он помолчал, всматриваясь. — Там и английские, и американские флаги.
Армада. Настоящая армада. Такой флот мог стереть нашу колонию в порошок за один день, не напрягаясь.
Я смотрел, как корабли подходят ближе, занимают позиции на рейде, перекрывая все выходы из бухты. Три десятка вымпелов, не меньше. Английские линейные корабли — тяжёлые, неповоротливые, но с пушками, способными пробить наши стены, как картон. Американские фрегаты — быстрые, манёвренные, готовые к десанту.
— Созывай Совет, — сказал я Лукову. — Немедленно.
Через час мы сидели в моём доме. Луков, Обручев, Марков, Рогов, Токеах, отец Пётр. Лица у всех были мрачные. Даже индеец, обычно невозмутимый, хмурился.
— Говорить буду коротко, — начал я. — Вы всё видели. Флот врага стоит в бухте. Силы неравны настолько, что говорить о победе в открытом бою смешно. Но у нас есть выбор. — Я обвёл их взглядом. — Первое: принимаем бой. Открываем огонь, когда они пойдут на штурм. Бьёмся до последнего. Погибнем все, но умрём с оружием в руках, не сдаваясь. Это славная смерть, но смерть. — Второе: сдаём город. Открываем ворота, опускаем флаг, принимаем их условия. Может, сохраним жизни людей. Может, нас вышлют на Аляску или в Россию. Может, перебьют. Тут уж как повезёт. — Третье: уходим в горы. Ночью, без шума, оставив город пустым. Уходим к индейцам, начинаем партизанскую войну. Будем бить их обозы, резать патрули, жечь склады. Долгая, кровавая война без гарантий. Может, выживем. Может, сдохнем в горах от голода и холода.
Тишина повисла такая, что слышно было, как за окном кричат чайки.
— Что выбираем? — спросил я.
Первым поднялся Рогов. Подполковник был бледен, но в глазах горел старый военный огонь.
— Я солдат. Привык умирать в строю. Если надо — приму бой.
— Я за то, чтобы уйти, — тихо сказал Обручев. — Город можно отстроить заново. Людей не вернёшь.
— А я не уйду, — отрезал Луков. — Здесь каждый камень нашими руками положен. Здесь мои люди полегли, индейцы нам клятву дали, а значит, мы должны остаться на месте и продолжать исполнять свою часть договора. Негоже нам собственные клятвы нарушать.
Токеах поднял голову. Индеец посмотрел на меня долгим взглядом.
— Мои воины останутся с тобой. Что решишь — то и будет.
Отец Пётр перекрестился, но промолчал.
Я поднялся, подошёл к окну. В бухте, на рейде, застыли вражеские корабли. Тридцать вымпелов. Пять тысяч матросов и солдат. Сотни пушек.
— Значит, будем решать по обстановке, — сказал я. — Луков, готовь батареи к бою. Обручев — раздай людям патроны, каждому по два комплекта. Рогов — усиль посты на стенах. Токеах — твои индейцы пусть залягут в лесу, на случай если высадят десант. А я пойду говорить с ними.
— Один? — Луков вскочил.
— Один. Если убьют — вы знаете, что делать. Если вернусь… посмотрим.
Я вышел из дома и направился к пирсу. Со стороны флота уже отделилась шлюпка, набитая людьми в мундирах и штатском. Я узнал Уокера. Рядом с ним сидел английский адмирал в расшитом золотом мундире.
Они пристали к берегу. Я стоял на пирсе, не двигаясь, и ждал. Первым сошёл Уокер. За ним — адмирал, потом ещё несколько офицеров.
— Господин Рыбин, — Уокер поклонился с холодной вежливостью. — Я обещал вернуться. И я вернулся. Как видите, не один.
— Вижу, — ответил я. — И что теперь?
Английский адмирал шагнул вперёд. Голос у него был скрипучий, как у старой двери.
— Капитан сэр Генри Хотэм, командующий эскадрой Его Величества в Тихом океане. Господин Рыбин, ваше положение безнадёжно. Тридцать кораблей, пять тысяч солдат. Ваши стены не выдержат и часа бомбардировки. Предлагаю вам сдаться на почётных условиях. Вы и ваши люди сохранят жизнь, оружие и право покинуть эти земли с имуществом. В противном случае…
Он не договорил, но и так было ясно.
Я посмотрел на Уокера, на адмирала, на их офицеров. Потом перевёл взгляд на стены, где застыли мои люди. На кузницу, из которой всё ещё доносился звон молотов. На лесопилку, на новые дома, на частокол, на могилы за церковью.
— Мне нужно время, — сказал я. — Час. Чтобы посоветоваться с людьми.
— Час, — согласился адмирал. — Ровно через час мы ждём ответа. Иначе — открываем огонь. Но мне хотелось бы увидеть наш город целым.
Они сели в шлюпку и отчалили. Я стоял на пирсе, глядя им вслед, и думал о том, что сейчас решается всё.
— Павел Олегович! — донёсся крик со стены.
Я обернулся. По валу бежал казак, размахивая руками. Лицо его было перекошено, но не страхом, а чем-то другим.
— Там! Со стороны моря! За английской эскадрой!
Я рванул обратно, влетел на стену, выхватил трубу у дозорного. Навёл на горизонт, туда, где за мачтами вражеских кораблей ещё клубился утренний туман.
И замер.
Из тумана, медленно и величественно, выходили корабли. Много кораблей. Русские корабли. Андреевские флаги развевались на мачтах, пушки зияли чёрными жерлами, стройные линии фрегатов и линейных кораблей заслоняли горизонт.
— Твою ж… — выдохнул Луков.
Я молчал, не в силах оторваться от зрелища. Две армады замерли друг напротив друга в водах Калифорнии. Английские и американские вымпелы — с одной стороны, русские — с другой. Мир замер на краю пропасти. Сквозь линзы подзорной трубы я видел, как вытягиваются в удивлении лица командиров сводного подразделения английского и американского флотов. Группировка точно не ожидала столь большого русского флота, да и, что уж греха таить, я тоже. Кажется, сюда привели суда всех флотилий страны лишь для того, чтобы защитить колонию на берегах Америки? Нет, вопрос был даже не в выживании колонии, не в жизнях сотен новых и старых слуг колонии. Петербург хотел поставить жирную точку, напомнить, что поздно сбрасывать Россию со счетов, что империя готова выступить в любой момент, напоминая старым «друзьям», что порох не закончился, а сердца не перестали биться в храбром танце.
— Друзья, готовим пушки! — крикнул я на позиции, понимая, что сегодня наше путешествие точно не закончится. — Не стрелять до моего приказа. Незачем нам переговоры срывать.
— Думаете, что всё обернётся? — с долей надежды в голосе спросил Луков.
— Не знаю.
Как можно было ответить на такой вопрос? Мы были лишь песчинкой между тремя гигантами, готовыми наброситься друг на друга при первой же возможности. Я посмотрел на отца Петра, вышедшего на позиции с Библией в руках. Он стоял и шептал одними только губами длинные молитвы, раз за разом осеняя себя крестом.
— Да поможет нам Бог.
