Белый царь (СИ) - Городчиков Илья

Глава 20

Три дня мы выбирались из гор. Три дня ада, когда люди падали и не вставали, когда раненые бредили и умирали прямо на носилках, когда кони срывались в пропасть, увлекая за собой гружёные тюки с трофейным оружием.

Рогова несли на специально сделанных волокушах. Подполковник держался молодцом — молчал, только зубы скрипели, когда волокуши подпрыгивали на камнях. Его солдаты шли рядом, готовые в любую минуту прикрыть командира.

Луков вёл бойцов в арьергарде. Штабс-капитан за эти дни осунулся, почернел, но глаз не смыкал. Токеах с оставшимися индейцами шёл впереди, разведывая дорогу. Потеряв больше половины своих людей, индеец стал ещё молчаливее, ещё страшнее. В его глазах застыла такая пустота, что я отводил взгляд.

На третий день, когда показалась наша долина, люди закричали. Кричали, плакали, смеялись — всё сразу. Я стоял на краю обрыва и смотрел вниз, на Русскую Гавань. Крошечная, деревянная, с дымящими трубами — и такая родная, что горло перехватило.

— Дома, — сказал Луков, подходя.

— Дома, — ответил я.

Мы спустились в долину к вечеру. Ворота распахнулись, люди высыпали навстречу. Женщины искали мужей, дети — отцов. Крики радости смешались с плачем, и в этом гаме тонули даже голоса командиров, пытавшихся построить отряд.

Я прошёл сквозь толпу, не останавливаясь. Не мог. Потому что знал: стоит мне остановиться — и я упаду. А падать нельзя. Командирам не положено.

Обручев ждал в доме. Инженер осунулся, почернел за эти дни, но глаза горели тем особенным огнём, какой бывает у людей, нашедших клад.

— Золото, — сказал он вместо приветствия. — Жила. Настоящая. Я заложил три шурфа, все дали образцы. Если бить шахтой — фунт в день минимум.

Я посмотрел на него. Золото. Ради него мы дрались, умирали, теряли людей. Ради этого жёлтого металла, который теперь лежал в земле и ждал, когда его достанут.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра начнём. Пришли специалистов из Горного департамента, пусть смотрят. И охрану усиль. Вдвое. Чтобы ни одна мышь не смогла проскочить.

Обручев кивнул и вышел. Я сел за стол, уронил голову на руки. Мысли путались, перед глазами стояли лица убитых. Много лиц, погибших с того момента, как мы высадились на этот берег. Они отдали свои жизни, и мне нужно было сделать так, чтобы всё это было не зря.

В дверь постучали. Финн вошёл, не дожидаясь ответа. Ирландец выглядел не лучше меня — осунувшийся, грязный, с диким блеском в глазах.

— Я пойду за ним, — сказал он без предисловий. — За Чёрным Волком. Один.

— Зачем?

— Он помогал англичанам, а значит, должен умереть.

— Зимой в горах не выжить.

— Я выживал в Ирландии, когда англичане жгли наши дома, когда забирали всю нашу еду, люди голодали, я видел смерть простых детей, родных, друзей, которых они вешали на деревьях. Выживу и там, но Волка достану. Раз он спутался с саксами, то должен ответить за это.

— А если не вернёшься?

— Значит, не судьба. — Он усмехнулся. — Но я вернусь. С его головой.

Я молчал долго. Потом встал, подошёл к оружейной пирамиде, снял одно из трофейных ружей — английское, с оптическим прицелом, из тех, что мы взяли в лагере. Протянул Финну.

— Держи. Оно тебе нужнее.

Финн взял ружьё, покрутил в руках, присвистнул.

— Хорошая вещь. Дальнобойная. Спасибо.

— Возвращайся живым. И привези мне его голову. Если не получится — хотя бы подтверждение, что он сдох.

Финн кивнул и вышел. Я снова сел за стол. За окном темнело, зажигались огни в домах, пахло дымом и свежим хлебом. Жизнь продолжалась. Война — тоже.

Через три дня Финн ушёл в горы. Один. С ружьём, ножом и запасом сухарей на месяц. Луков предлагал дать проводников, но ирландец отказался.

— Чем меньше народу, тем меньше шума, — сказал он на прощание. — Я вернусь. Ждите.

Мы ждали. День, два, неделю. Колония жила своей жизнью, продолжая существовать так, словно ничего и не произошло. Лесопилка стучала и шуршала с утра до ночи, перерабатывая стволы в доски для новых домов. Кузница звенела беспрерывно — Гаврила гнал лемеха, топоры, наконечники для индейских стрел. Индейцы из племён, признавших нашу власть, приходили с дарами — шкурами, рыбой, сушёным мясом. Мексиканцы слали письма из Лос-Анджелеса — Виссенто благодарил за помощь, обещал прислать людей для совместной разработки золота.

Рогов поправлялся. Уже сидел в кровати, требовал докладов, ругался на лекарей, не дававших вставать. Марков лечил раненых, считал потери, хоронил мёртвых. Сорок семь могил выросло на кладбище за церковью. Сорок семь крестов.

А я ждал. Смотрел на восток, на горы, откуда не приходил Финн.

На десятый день в дверь постучал Луков. Лицо у него было странное — не то радостное, не то испуганное.

— Там это… — Он мотнул головой на дверь. — Финн вернулся.

Я выскочил на крыльцо. Финн стоял посреди двора, обросший, грязный, с дикими глазами. Одежда висела лохмотьями, лицо заросло щетиной до самых глаз. В руках он держал мешок. Обычный холщовый мешок, какие носят припасы.

— Принимай гостинец, — сказал он и бросил мешок к моим ногам.

Мешок глухо стукнулся о землю, и из него что-то выкатилось. Круглое, тёмное, с рыжими волосами.

Голова индейца, старая и покрытая шрамами, смотрела на меня пустыми глазницами.

Я стоял над ней долго. Минуту, две, может, больше. Смотрел в это лицо, которое ненавидел так сильно, что, казалось, сама земля должна была гореть под ним. Мёртвый Чёрный Волк не был страшен. Только жалок. Обычный мертвец с остекленевшими глазами и отвисшей челюстью.

— Как? — спросил я наконец.

— Выследил в горах. — Финн сплюнул под ноги. — Они разбили лагерь у большого озера, думали перезимовать. Я три дня лежал в снегу, ждал, пока он отойдёт по нужде. Сто шагов, чистое небо, ни ветерка. Одним выстрелом.

Я поднял голову, посмотрел на ирландца. Он стоял, покачиваясь от усталости, но в глазах горел тот особый огонь, какой бывает у людей, выполнивших клятву.

— Спасибо, Финн. Ты спас нас всех.

— Я отомстил.

Я велел накормить его, отправить в баню, дать выспаться. А сам приказал закопать голову за оградой кладбища, в яме, без креста, без имени. Пусть лежит в земле. Никто не придёт молиться на эту могилу.

Вечером я стоял на стене и смотрел на запад, где за горизонтом угадывался океан. Там, за водой, ждали новые враги. Англичане, потерявшие эскадру и отряд инструкторов. Американцы, которым не давали покоя наши земли. Мексиканцы, вечно колеблющиеся, готовые предать при первой выгоде.

Но сегодня врагов стало меньше на одного. Самого опасного. Самого хитрого. Самого живучего.

Луков поднялся на стену, встал рядом, закурил трубку. Дым поплыл над частоколом, смешиваясь с вечерним туманом.

— Думаешь, теперь заживём?

— Нет, — ответил я. — Теперь только начинается. Томпсон был солдатом, но за ним стояли другие. Корабли, пушки, армия. Они придут. Вопрос только — когда.

— И что будем делать?

— Готовиться. — Я повернулся к нему. — Ковать пушки, лить ядра, растить хлеб, копить золото. Укреплять стены, учить людей, договариваться с соседями. И ждать. А когда придут — встретить. По-русски.

— По-русски — это как?

— Это значит: не отступать. Не сдаваться. Драться до последнего патрона, а если патроны кончатся — топорами, ножами, кулаками. Потому что эта земля теперь наша. Мы её отвоевали, мы её кровью полили. И никто — ни англичане, ни американцы, ни сам дьявол — не заставит нас уйти.

Луков усмехнулся, кивнул и ушёл в темноту.

А я остался стоять на стене, глядя, как зажигаются звёзды. Внизу, в городе, стучали топоры — плотники достраивали новые дома. Звенели молоты в кузнице — ночная смена работала не покладая рук. Перекликались часовые на башнях, считая время до смены караулов.

Жизнь шла своим чередом. И это было главное. Мы выжили. Мы победили. Мы стали сильнее. И теперь никто не посмеет бросить нам вызов, не подумав дважды, не взвесив все риски, не вспомнив о том, что случилось с теми, кто уже пробовал воевать с нами.