Здание Дворянского собрания* встретило меня величественно: белоснежные колонны, широкая лестница, залитая электрическим светом, и шумное оживление внизу. В большом зале, куда впускали публику, сияли люстры, отражаясь в зеркалах. В воздухе смешались духи, звон бокалов, отдалённые звуки оркестра. Дамы в шуршащих шелках прогуливались под руку с кавалерами, смеялись, обменивались поклонами, и мне всё время мерещилось, что я выгляжу здесь чужой, случайно занесённой ветром.
— Вера Дмитриевна.
Я стояла в стороне, когда раздался голос Урусова. Князь направлялся ко мне, сдержанный, статный, и рядом с ним шла его невеста.
Лилиана смерила меня быстрым взглядом — от шляпки до кончиков перчаток, — и уголки её губ дрогнули. Она выглядела, конечно, роскошно, но я не позволила себе долго рассматривать её и повернулась к князю.
— Хорошо, что вы приехали. Я как раз искал вас, чтобы представить своим приятелям, — твёрдо сказал князь, не обращая внимания ни на гримасы невесты, ни на липкое напряжение, разлившееся между нами. — Прошу.
____________________________
* « Мюр и Мерилиз » - это реально существовавший в Москве магазин, располагался в здании, которое сейчас мы знаем как ЦУМ.
"Семейство Л.Н. Толстого тоже регулярно бывало там, но, правда, глава семьи отнюдь не для покупок: как вспоминала Александра Толстая, «один раз отец удивил нас.
– А я сегодня был у Мюра и Мерилиза! – сказал он. – Больше двух часов провел у Большого театра, наблюдая. Если дама подъезжает на паре, швейцар выскакивает, отстегивает полость, помогает даме вылезти. Если на одиночке, он только почтительно открывает дверь, если на извозчике, не обращает никакого внимания»."
Глава 36
Урусов шагнул в сторону, и я поспешила за ним, чувствуя, как спина горит от взгляда Лилианы. В углу залы, возле высоких окон, откуда открывался вид на огни московских улиц, стояли двое мужчин, оживлённо беседуя. Один — светловолосый, другой — смуглый брюнет.
— Князь Николай Аркадьевич Головин, — представил Урусов первого, и тот сдержанно улыбнулся. — Михаил Сергеевич Давыдов, — добавил князь, и брюнет чуть прищурился, с явным интересом рассматривая меня.
— Господа, позвольте вам представить Веру Дмитриевну Щербакову. Я рассказывал вам о ее проджекте.
— Если Иван счел возможным поручиться, то мы непременно должны обсудить это обстоятельнее, — сдержанно произнес светловолосый Николай Головин.
— Не будем слишком поспешны в своих суждениях — кажется, второй приятель, господин Давыдов, не разделял его энтузиазма. — В последнее время появляется немало амбиционных проджектов. Жалость, но ожидания оправдывает лишь малая их часть.
Его слова прозвучали ледяным душем. Это была не грубость, нет, но почти на грани, и я поняла, что Головин и Урусов смущены поведением своего приятеля по тому, как они переглянулись.
— В любом случае, сперва нам стоит выслушать Веру Дмитриевну, — поспешно вмешался Головин, явно стараясь смягчить грубость.
Он широко улыбнулся мне словно доброй знакомой, и лучики морщин расползлись от уголков темно-синих глаз. Темноволосый господин Давыдов фыркнул, но ничего не сказал.
— Конечно, но не будем превращать столь прекрасный вечер в скучную деловую встречу. Мы могли бы встретиться завтра за обедом и все обговорить. Как вы смотрите на это, мадам?
Было что-то в его манере говорить, в его манере держаться... Что-то высокомерное, немного отталкивающее. Он смотрел на окружающих с превосходством, которого не скрывал, и это смотрелось по-настоящему грубо, особенно на фоне двух князей. Они держались проще, несмотря на титулы за плечами.
— Положительно, — сдержанно ответила я, нацепив вежливую улыбку. — Недавно обедала в Стрельне, прекрасное место.
— Не для деловых встреч.
— А я согласен.
И мужчины — блондин и брюнет — уставились друг на друга в непонятной мне, а потому странной борьбе.
— Вы должны простить их, Вера Дмитриевна, — впервые вмешался князь Урусов, который все время держался в стороне, и рядом с ним стояла удивительно молчаливая Лилиана. — Николай и Михаил забывают, что их манера вечно друг другу противоречить может смущать тех, кто с ними не знаком.
— И правда, — Давыдов вскинул руки, словно показывая, что пошел на попятную. — Что же, Стрельна так Стрельна. В конце концов, Иван отзывался о ресторации также высоко.
Я бросила быстрый взгляд на Лилиану и успела заметить, как запали ее щеки, когда она резко втянула носом воздух.
Давыдов же посмеивался так довольно, что не оставалось сомнений: эту шпильку он пустил намеренно.
— Вера Дмитриевна, позвольте, — Головин предложил мне руку, и я приняла ее с благодарностью, гадая про себя, неужели слухи о незначительном инциденте в ресторации успели уже просочиться в свет?..
Когда мы отошли, мой спутник любезно сказал.
— Что же, теперь я бы с удовольствием выслушал историю о чудесном обретении наследства из первых уст.
— Из первых уст? — эхом откликнулась я.
— Иван уже рассказал нам, конечно. В своем излюбленной сухой манере, потому я надеюсь на обстоятельный рассказ...
Можно сказать, что первый выход в свет оказался не таким страшным, как я думала. Правда, в Дворянском собрании я провела совсем мало времени, и, поговорив с Головиным, почти сразу уехала. Во-первых, ощущение непричастности и «инаковости» никуда не делось, и я чувствовала себя по-прежнему не в своем тарелке. Во-вторых, ко столь внезапно наметившейся встрече в Стрельне следовало подготовиться.
В ту ночь я почти не сомкнула глаз, все пыталась преобразовать планы, что роились в голове, в заметки, изложить на бумаге, что я придумала. Уже в районе трех утра я сдалась и ушла из кабинета в спальню. Всю первую половину дня я просидела, как на иголках, и в Стрельну отправилась раньше положенного времени, отчего пришлось попросить извозчика поехать окружным путем — к его вящему неудовольствию.
Перебирая гардероб Веры, я поняла, что испытывала нехватку не только платьев для светских мероприятий, но и одежды для таких встреч и обедов. Не оставалось уже не времени, ни денег, чтобы приобрести что-то новое, поэтому я выбрала один из старых нарядов. Глафира сказала, что Вера носила его еще до замужества. По меньшей мере, он подошел по размеру, и не пришлось спешно убирать лишнюю ткань.
Когда я наконец отпустила ворчащего извозчика и вошла в ресторацию, меня проводили к столику, за которым меня уже поджидали мужчины. Оба встали, чтобы поприветствовать, и Михаил Давыдов бросил весьма саркастичный взгляд на папку, которую я принесла и положила на соседнее кресло.
В отличие от него, князь Головин был сама любезность. Именно ему мы были обязаны оживленной беседой, завязавшейся с первой минуты. Это помогло мне расслабиться и собраться с мыслями, и когда подали кофе и десерт, я ощущала только спокойствие и странную, необъяснимую уверенность.
— Итак, мадам, — в вальяжной манере, к которой я уже привыкла, заговорил Давыдов. — Расскажите же нам, в чем заключается ваш проджект?
— Как вам известно, я унаследовала существенную сумму после смерти тетушки по материнской линии, о которой я прежде даже не слышала. К тому же выяснилось, что в наследство входят складские помещения. В них находилась типография, но владелец разорился и не смог покрыть долги, поэтому съехал, оставив все оборудование и даже материалы...
— Которые, вероятно, отсырели, а станки — заржавели, — ввернул Михаил Давыдов, нетерпеливо одергивая рукава темного-синего сюртука
— По счастью, не успели. Все произошло в середине весны, а как только я узнала о наследстве, то распорядилась приставить к ним охрану и привести в надлежащий вид.
— Весьма мудро, мадам, — Головин притворился, что отсалютовал мне чашечкой, и улыбнулся
