Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

Я замолчал, глядя на задумавшегося врача. А ведь это была подлинная панацея. Пенициллин — та самая зеленая плесень, которая в моем будущем спасла не один миллион человек. И она была отчаянно нужна России именно сейчас. Если даже мы сохраним здесь, в этом времени, при помощи не столько одного пенициллина, сколько комплексно развитой медицины сто или двести тысяч жизней, то по законам демографии к концу столетия мы получим прирост населения в Российской империи как бы не на несколько лишних миллионов. А дополнительные миллионы здоровых людей — это уже куда как другие, колоссальные возможности и для обороны государства, и для экономики, и для всего прочего.

— Ну а что касается самого применения, — добавил я вслух, возвращаясь к практике, — то для начала попробуйте хотя бы на черством хлебе собирать эту самую зеленую плесень. Может быть, пробовать растворять ее в воде или делать вытяжку, а потом накладывать на одинаковые с виду, гноящиеся раны. И просто смотреть, где заживление идет лучше и быстрее.

Я сделал паузу, решив сразу снять возможные этические вопросы.

А использовать для этих опытов можно приговоренных смертников, откровенных убийц и насильников. Я в этом плане не страдаю совершенно никакими моральными терзаниями. Если эти негодяи загубили чью-то невинную жизнь, то пускай теперь подвергаются некоторой опасности, чтобы в итоге спасти другие, достойные жизни. Да и, откровенно говоря, не думаю я, что простой раствор с хлебной зеленой плесенью будет сколь-либо убийственным для какой-либо раны. Хуже им точно не станет.

Вскоре мы с Мухиным закончили нашу историческую беседу и всё-таки вышли к людям. Бальная зала встретила нас привычным шумом, духотой и светом сотен свечей. Снова играла веселая, беззаботная музыка. Светскому обществу уже стало доподлинно известно, что с графиней Салтыковой всё вполне себе нормально. Более того, кто-то из остряков уже успел пустить шутку, будто почтенная старушка чувствует себя настолько бодро, что едва ли не рвется танцевать мазурку.

За то время, пока я читал лекцию профессору, люди успели со всех сторон обсосать главные подробности произошедшего. И наверняка прямо сейчас, сбившись в стайки, ломали головы над тем, как бы поизящнее приукрасить слухи, чтобы превратить этот инцидент в абсолютную сказку. Ведь в этом террариуме каждый жаждал казаться интересным рассказчиком, смакуя чужие тайны.

Отыскав взглядом свою жену, я подошел к ней, осторожно взял под руку и, склонившись, негромко шепнул на ушко:

— Поехали в Гостиный двор. Я чертовски устал.

Я уже было решительно собрался уходить. К счастью, на столь многолюдных балах лично прощаться с каждым не было строгим правилом — можно было отбыть по-английски, не привлекая лишнего внимания. Единственное, что предписывал этикет перед уходом — это засвидетельствовать свое почтение и высказать восхищение вечером непосредственным организаторам мероприятия. Но… я был абсолютно уверен, что моя умница Настя уже успела подойти к великой княжне и от нашего общего имени высказала все положенные комплименты. Она умела вести светские беседы, тонко чувствуя грань, и всегда находила нужные, изящные слова.

А вот сам я с местным генерал-губернатором не особо горел желанием встречаться. Напротив, глаза б мои его не видели! Послал, понимаешь ли, по мою душу какого-то ревизора. А ведь я прекрасно помнил из своей прошлой жизни — да и общался в свое время с людьми, которые профессионально занимались подобными проверками, с теми же ушлыми сотрудниками ОБХСС. И главный лейтмотив всех их застольных откровений сводился к старому как мир правилу: кто ищет, тот всегда найдет. А если реальных грехов за человеком не водится, то в бумагах всегда найдут, к чему придраться, виртуозно раздув из мухи слона. Было бы только желание свалить выскочку да негласная отмашка сверху на подобную травлю. Вот именно этого, предвзятого и заказного суда я сейчас и боялся больше всего, а вовсе не того, что какие-то мои финансовые махинации внезапно будут изобличены властями.

Мы с Настей наконец покинули душные залы и вышли в прохладный вестибюль. Когда мы уже подходили к массивным дверям парадного крыльца, я принялся крутить головой, выискивая взглядом кого-нибудь из дворовых, чтобы те поскорее подогнали наш экипаж.

В этот самый момент ко мне неслышно, но с большим достоинством приблизился человек.

— Господин Дьячков? — негромко, но властно окликнул он меня.

По его богатой ливрее с золотым шитьем, уверенной осанке и цепкому взгляду я сразу понял, что передо мной не просто лакей-подавальщик, а кто-то из старших доверенных слуг. Мажордом или управляющий, имеющий вес и полномочия куда большие, чем обычная прислуга.

— Слушаю вас, — спокойно ответил я, поворачиваясь к нему.

— Госпожа графиня, придя в себя и узнав имя своего спасителя, нижайше просит вас… Нет, ее сиятельство решительно настаивает на том, чтобы вы всенепременно посетили ее поместье, — с глубоким, почтительным поклоном произнес посланник Салтыковой. — Одно из ее имений. Оно находится совсем недалеко от Твери, как раз по направлению к Москве. И там, сударь, вы с супругой сможете расположиться надолго и со всеми мыслимыми удобствами, каких только пожелаете. Госпожа сочтет за величайшую честь принять вас.

Откровенно говоря, ехать куда-то в гости к чужим людям я совершенно не хотел. Хотелось добраться до собственной постели и рухнуть спать. Но мозг быстро просчитал последствия. В данном случае, если в лоб отказаться от столь щедрого и, по сути, обязывающего предложения, я нанесу графине смертельное оскорбление. В глазах не только спасенной старушки, но и всего этого ядовитого великосветского общества я моментально превращусь в неотесанного сноба, гордеца, не умеющего ни отдавать дань уважения, ни принимать искреннюю благодарность. В этой ситуации меня не понял бы абсолютно никто, и, думаю, даже стоящая рядом жена сочла бы такой отказ вопиющей глупостью. Отношения с могущественным родом Салтыковых — это колоссальный ресурс, разбрасываться которым просто преступно.

Да и в принципе… а почему бы, собственно, и нет? Нам всё равно по пути.

Выдержав небольшую паузу ровно столько, сколько требовали светские приличия, я снисходительно кивнул:

— Ну, коли так… Передайте ее сиятельству мою глубочайшую признательность. И сделайте милость, пошлите кого-нибудь из верховых в имение вперед нас. Прикажите с дороги истопить баньку да пожарче. Нам с женой в последнее время крайне недостает хорошей, жаркой бани, — с легкой, почти хулиганской усмешкой сказал я и, повернув голову, выразительно подмигнул Насте.

Она, конечно, моментально зарделась. На фоне чопорных бальных бесед мои слова про совместную баню, да еще и в присутствии чужого слуги, звучали на грани фола, если не сказать откровенно похабно. Но, несмотря на густой румянец, вспыхнувший на ее бледных щеках, было отлично видно, как дрогнули уголки губ моей женщины. Она смущенно опустила длинные ресницы и едва заметно, но совершенно искренне улыбнулась, чуть крепче сжав мой локоть.

Глава 14

Ярославль.

18 января 1811 года.

Кто мне скажет, может ли вообще человек вырасти нормальным, если родители нарекли его Акакием? Нет, не то чтобы я с каким-то особым предубеждением относился к этому древнему имени, но в нашем сознании каждое имя невольно ассоциируется с определенным типажом. И если я вижу перед собой такого вот Акакия Петровича — существо сплошь и рядом высокомерное, желчное, прибывшее с совершенно явным намерением меня прогнуть и уничтожить, — то как я могу относиться к нему без иронии?

— Штуцеры, господин Дьячков, — с медленной, торжествующе-победной ухмылкой произнес Акакий Петрович Протасов, откидываясь на спинку тяжелого стула.

— Вы хотите, чтобы я прочитал вам лекцию про это замечательное оружие? — я решил сделать вид, будто совершенно не понимаю, к чему клонит следователь и почему именно это слово сейчас повисло в воздухе.