Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

— Не находите, сударь, что то, что вы так откровенно прикрываетесь старой графиней, вас не красит? — уязвленно заметил он.

— Да, не спорю. Но знаете ли, Акакий Петрович, хмурые тучи кружатся над нашим Отечеством, — я понизил голос, став серьезным. — И если сейчас очень долго расшаркиваться по этикету и ничего не делать, то я потом до конца дней буду укорять себя. Укорять за то, что вот таких передовых штуцеров и таких обученных стрелков в распоряжении народного ополчения Ярославской губернии в час испытаний попросту не окажется.

— Не могу с вами согласиться, — Протасов снисходительно хмыкнул, беря со стола салфетку. — Всё же мне кажется, вы сгущаете краски. Наполеон не решится наступать на Россию. Одно дело, когда мы воевали за интересы Пруссии и Австрии на чужбине — там была не родная земля. Но если французы осмелятся вторгнуться к нам, мы раздавим их в приграничных сражениях.

— Лучше всегда быть готовым к худшему, чем беспечно надеяться на лучшее и в итоге оказаться побежденными, — изрек я философскую мысль, подводя черту под нашим разговором.

Уже на следующий день Протасов покинул Ярославль. Он так и не сказал мне, к каким окончательным выводам пришел и будет ли докладывать генерал-губернатору о каких-либо серьезных нарушениях. Но я, конечно, в значительной мере обезопасил себя.

Во-первых, как это ни удивительно при его занудном характере, Протасов оказался азартным игроком. И нет, его не разули окончательно карточные шулеры Самойлова, к которому я потихоньку обратился за этой не самой честной услугой. Я сыграл тоньше.

В самый критический момент именно я как бы случайно оказался рядом, помог Протасову выйти из-за стола, да еще и посодействовал тому, чтобы он немного отыгрался. В итоге ревизор уехал в минусе, но в таком, который не бьет по карману смертельно. Зато он получил колоссальное удовольствие, изрядно пощекотав нервы за зеленым сукном, и подсознательно остался мне благодарен за «спасение».

А вот подложить ему девицу не удалось. Акакий Петрович, видимо, был из той породы людей, которые предпочитают вкусно поесть, нежели услаждать себя плотскими утехами. Так что поймать его в классическую «медовую ловушку» не вышло. Зато получилось пристрастить к моим особым наливкам и ликерам, которые ревизор по вечерам выпивал чуть ли не литрами. И — вот он, крючок! — с собой в дорогу я этих ликеров ему намеренно не дал. Но посулил, что если через некоторое время он пришлет ко мне верного человека, то я обязательно передам ему в Петербург целую партию бутылок этого замечательного, нигде больше не продающегося напитка. Связь была налажена.

Посмотрим, как оно. Но, оказалось, и среди вот таких людей, способных за деньги отрабатывать собачью команду «фас» есть совесть.

Из Ярославля в Петербург.

январь- начало февраля 1811 года.

Несколько дней спустя привычный ритм нашей жизни разорвал прибывший из столицы курьер.

За ужином я распечатал плотный конверт с гербовой печатью и зачитал послание вслух. В столовой повисла звенящая тишина. Принцип армейский про то, чтобы держаться от начальства подальше, но поближе к кухне, незыблем. Нас же, прежде всего, меня, приглашали к такому начальству, что…

— Я боюсь… Серёжа, я не хочу туда ехать, — жалобно причитала Настя, комкая в руках кружевной платочек. В ее огромных глазах плескался неподдельный страх перед высшим светом.

— Придется, душа моя. Придется, — я мягко, но ободряюще накрыл ее дрожащую ладонь своей. — Жребий брошен. Нам выпал уникальный шанс. Вот только теперь нужно поспешить, собраться с силами и показать себя в Петербурге во всей красе.

На следующий день, передав с большим сожалением свой класс господину Соцу, но завещав через Егора, ряд своих записей для самостоятельного изучения, мы с Настей отправились в путь.

Само путешествие сперва понравилось. Морозная зимняя погода установилась на удивление устойчивая, без метелей и коварных оттепелей. Широкие сани, полозья которых для пущей скорости были щедро смазаны салом, уверенно и мягко катили по накатанному тракту, создавая в пути какую-то совершенно непередаваемую атмосферу искреннего праздника, веселья и пьянящей вольности.

Известная поговорка про то, что «какой русский не любит быстрой езды» — которую Гоголь, к слову, напишет еще очень нескоро, — заиграла для меня здесь, в 1811 году, совершенно новыми, живыми красками. Под звон колокольчиков лететь сквозь заснеженные просторы было сплошным удовольствием.

В эту долгую поездку мы не взяли никого из своих домочадцев. Из-за этого первое время Настя даже сильно тосковала в дороге. Она скучала и по маленькому Андрюше, и по родному брату. И, что меня искренне поразило, Настюша с явной жалостью в голосе вспоминала даже свою матушку, ту самую женщину, которая в свое время из алчности была готова чуть ли не продать родную дочь. Все-таки у Насти было удивительно доброе, всепрощающее сердце.

В Петербург наш путь лежал через Москву. Мы остановились в Первопрестольной, чтобы немного перевести дух, и, прогуливаясь по улицам, я зашел в одну из немногочисленных книжных лавок. Уже знал, что Плавильщиков чуть ли не по ночам заставляет свои типографии работать, чтобы издавать в том числе и мои стихи с песнями.

Каково же было мое неподдельное удивление, когда на видном месте, среди тяжелых фолиантов, я вдруг увидел изящно изданный, небольшой сборник собственных стихов и песен!

— Милейший, — сдерживая улыбку, обратился я к продавцу книжного магазина, молодому человеку с гладко зализанными волосами, разделенными ровным пробором прямо посередине головы. — И сколько же стоит такая занятная книжица?

— Три с полтиной, господин, — ничтоже сумняшеся выдал приказчик, изрядно удивив меня ценником.

Три с половиной рубля за тонкую тетрадку в бумажной обложке — это были весьма солидные деньги! Нет… Это несоразмерно большие деньги. Плавильщиков… сука! С каждой проданной книги мне должно перепадать рубль, если по такой-то цене… Может и перешлет деньги еще. Но это же… Очень много.

— И что, неужто берут за такую цену? — моему любопытству не было предела.

— Еще как берут-с! — гордо подбоченился продавец. — Давеча пять десятков книжиц завезли в лавку, так к утру осталось менее дюжины. Расхватывают!

Конечно, абсолютно верить людям торговли не стоило — приврать для них святое дело. Хотя мне, как автору, безусловно, хотелось верить в такой ошеломительный успех. Но если это так, что за небольшой срок продано тридцать книг, то у меня как минимум тридцать рублей заработка. А в Москве только несколько магазинов, а в Питербурге…

— Братец, а ну-ка, подай мне эту книжечку, — неожиданно раздался густой бас за моей спиной.

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто же это такой. На вид мужчина был весьма статным, явно высокого достатка и, несомненно, дворянского сословия. Впрочем, в Москве дворянство было представлено куда в большем и пестром ассортименте, чем в провинциальном Ярославле.

Здесь запросто можно было встретить как сиятельных вельмож, так и таких дворян, которых по одеже и манерам от зажиточных мещан отличить трудно. Зато тайные дельцы, кто смог удачно устроиться в этом большом торгово-промышленном узле, даже без родовых земель умудрялись жить на широкую ногу, зарабатывая на поставках немалые барыши.

— Вот, господин, извольте видеть! — продавец ловко смахнул невидимую пылинку с томика и многозначительно посмотрел на меня, продолжая свою рекламную тираду: — Как я вам только что и говорил-с! Сия книжица с превеликими виршами написана. И песни там такие глубокие, такие душевные, что когда я сам себе их в тишине пою — то плачу неизменно!

— Вот и моя зазноба говорит, что нынче это страсть как модно — читать такие вирши, — к нашему разговору вдруг присоединился еще один покупатель, переступивший порог лавки. — И песни изучать те, то там писанные.

На вид это был либо преуспевающий купец, либо очень богатый мещанин. То, что он явно напоказ, поверх плотного суконного жилета, носил толстую золотую цепочку, свидетельствовавшую о наличии карманных часов, делало этого господина в глазах окружающих сразу человеком крайне уважаемым и солидным. Даже несмотря на то, что он мог и не иметь дворянского титула.