Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

— Вы всё прекрасно понимаете, сударь. И эта веревочка неизбежно тянется к незаконному приобретению вами крупной партии нарезного боевого оружия, — сухо, как приговор, отчеканил проверяющий, постучав костяшками пальцев по лежащей перед ним папке.

Шел уже четвертый день с тех пор, как я вернулся в Ярославль, и четвертый день, как меня фактически отстранили от всех насущных дел, чтобы я с утра до вечера просиживал штаны напротив этого умника. И нет, я говорю это без какого-либо сарказма. Человек он был действительно умным, дьявольски въедливым, с цепкой памятью и явно находился на своем месте. Вот только одно обстоятельство — то, что он хладнокровно выполнял грязный политический заказ с целью опорочить мое имя, — напрочь перечеркивало все несомненные деловые качества сидящего передо мной чиновника.

Мы находились в губернаторском доме. Одно то, что столичному ревизору по личному распоряжению принца Ольденбургского выделили кабинет именно в этой резиденции, говорило о многом. Ставки были высоки.

— Извольте взять перо и написать подробное пояснение о том, как именно у вас оказались армейские штуцеры. За какие такие средства вы их приобрели и…

— Писать я ничего не буду, — жестко оборвал я его. — Устно я вам уже в который раз всё объяснял. И не только я. Люди, которые…

— С вашими людьми мы разберемся особо, — процедил сквозь зубы Протасов, подавшись вперед. — Равно как и с тем, насколько вообще было правомочно оставлять в вашем ведении и на вашем личном попечении три десятка вооруженных казаков.

А вот тут я мысленно, но очень мстительно усмехнулся. Если этот столичный крючкотвор решил пободаться с казаками — что ж, флаг ему в руки и попутного ветра в горбатую спину. Успехов. Нет, они, конечно, давно уже не обладали той дикой вольницей, что гуляла по степям еще сто лет назад, но казачество в империи всё равно стояло особняком. И многое из того, за что обычного обывателя или солдата упекли бы на каторгу, казакам сходило с рук. По крайней мере, владеть любым оружием они имели полное, исторически закрепленное право, и уж тем более никто из станичников не станет отчитываться перед каким-то Акакием, где и как он добыл свой ствол.

— Акакий Петрович, — я сменил тон на более доверительный, но с отчетливой металлической ноткой. — Скажите, а вам самому не противно исполнять чужую личную волю? Причем волю, которая абсолютно незаконна и не имеет под собой ни малейшего документального обоснования. Почему вас не направили сюда официальным порядком? Вы ведь сидите здесь, не имея на руках никаких высочайших бумаг и утвержденных предписаний проверять именно меня. Вы искренне уверены, что можете творить беззаконие по указке сверху, и вам всё это сойдет с рук?

Если бы эта фраза прозвучала еще неделю назад, когда я только собирался на бал в Твери, Протасов просто рассмеялся бы мне в лицо. Но до него уже докатились свежие столичные слухи. Он прекрасно знал, что теперь я нахожусь в высочайшем фаворе не только у спасенной мной графини Натальи Владимировны Салтыковой, но и под негласной защитой всего этого могущественного клана.

А дело было в том, что ее муж, который не смог присутствовать в Твери на генерал-губернаторском балу, был фигурой поистине исполинской. Николай Иванович Салтыков, председатель Государственного совета Российской империи, был человеком настолько влиятельным, что даже сам принц Ольденбургский весьма и весьма осторожно отнесся бы к малейшей вероятности поймать на себе его косой взгляд.

Но бюрократическая машина неповоротлива: эта проверка была запущена еще до того судьбоносного вечера. И уж не знаю почему — из гордости, упрямства или просто по недомыслию, — но генерал-губернатор Тверской, Нижегородской и Ярославской губерний пока не посчитал нужным отозвать своего цепного ревизора.

— Вы смеете меня запугивать⁈ — щеки Протасова пошли красными пятнами, он стукнул ладонью по столу. — Видимо, вы не удосужились узнать, кто именно перед вами находится. Никто и никогда меня еще ничем не запугал! — заговорил он громко, но в его тоне явственно проскользнула интонация смертельно обиженного человека, который почувствовал, что почва уходит из-под ног.

— Хорошо… — я выдержал долгую паузу, глядя ему прямо в глаза, и вдруг резко сменил тактику. — Я поступлю иначе. Я хотел бы лично показать вам, для чего именно мною были приобретены эти штуцеры. Но при одном условии: вы прямо сейчас дадите свое честное дворянское слово, что нигде и никогда не станете распространяться о том, как именно переустроено это оружие и какова тактика его использования.

Я понизил голос почти до шепота, заставляя Протасова инстинктивно податься ко мне.

— Поймите, Акакий Петрович, если о том прознают наши враги, то сложности для русской армии прибавятся в разы. А мы пока лишь в глубочайшей тайне пробуем и испытываем здесь оружие и тактику, способные перевернуть саму суть грядущей войны. И если наш опыт удастся, то никакому Бонапарту с нами будет уже не сладить.

Я замолчал, наблюдая, как в глазах въедливого ревизора подозрительность начинает медленно бороться с заинтригованностью. Наживка была брошена.

А Марфушка в тот вечер постаралась на славу. Эта девушка обладала не только очаровательной внешностью и училась лучше всех остальных моих воспитанников, но еще и оказалась кулинарным самородком. Готовить она выучилась так здорово, что некоторые блюда, рецепты которых я давал ей лишь на словах, по памяти, она воплощала в жизнь с поистине ресторанным шиком. Не каждая умудренная опытом домохозяйка из моего будущего смогла бы приготовить такое потрясающее мясо по-французски, такие нежные отбивные или сочные котлетки.

При этом саму мясорубку я изобретать пока не стал. Хотел, конечно. Прекрасно понимал, что подобный удобный аппарат можно будет выгодно запатентовать и продавать. Но когда сел за расчеты и стал выяснять, сколько будет стоить сам металл — а ведь для ножей и решеток нужна хорошая, нержавеющая сталь, — и сколько обойдется точная токарная обработка и подгонка деталей, выходило, что ручная мясорубка будет стоить буквально на вес золота. И кто ее тогда будет покупать? Для такого прибора нужна массовая кулинарная культура и дешевое фабричное производство. А сейчас на кухнях повара вполне виртуозно рубят мясо тяжелыми ножами-секачами — да так мелко, что от провернутого фарша и не отличить.

Вот и сегодня у нас на столе исходили паром те самые рубленые котлетки, нежнейший бефстроганов и сладкая, тающая во рту гурьевская каша. Конечно, в этом времени некоторые из этих блюд имели (или только должны были получить) совсем другие названия, но я в своих мыслях никак не мог отвязаться от привычных, прежних. И, глядя на сидящего напротив ревизора, я в очередной раз убедился, что поговорка «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок» абсолютно универсальна. Путь к сердцу столичного проверяющего, большого любителя набить утробу, тоже начинался именно с желудка.

— Мне нужно подумать, господин Дьячков, — тяжело отдуваясь и откидываясь на спинку стула, произнес ревизор.

Он явно объелся. Я даже не знаю, кто еще, кроме Акакия Петровича, смог бы умять всего по две огромные порции, обильно запивая снедь вином. Он расстегнул пару пуговиц на тугом жилете и, сыто сощурившись, добавил:

— Замирились бы вы как-то с генерал-губернатором, Сергей Федорович. Ведь сами знаете, мы об этом уже говорили: ветер дует от него.

— Как же я могу, Акакий Петрович, ссориться с таким высокопоставленным человеком? Я человек маленький, — развел я руками, изображая искреннее смирение. — И вас я прекрасно понимаю. Вы бы и рады уже отстать от меня, но вам нужно как-то отчитываться перед его высокопревосходительством. Так вы так ему и скажите: мол, готов и дальше третировать Дьячкова, но для этого было бы неплохо, чтобы генерал-губернатор сам решил вопрос с господином Салтыковым. С председателем Государственного совета, чья супруга мне сейчас столь чрезмерно благоволит.

Протасов поморщился, словно откусил лимон. Упоминание Салтыкова действовало на чиновников безотказно.