Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Я настолько растерялся от этого неожиданного жеста старого вояки, что на мгновение опешил и не знал, как реагировать.

— Прошу вас, господин Гордон! Встаньте немедленно! — опомнившись после секундного замешательства, я шагнул вперед и принялся за плечи поднимать генерала.

— Я сам себе дал твердое обещание, что поклонюсь вам в пояс, господин Стрельчин, как только увижу вас живым, — с сильным акцентом, но очень четко произнес шотландец, выпрямляясь и глядя мне прямо в глаза. — А почему именно — думаю, у нас теперь будет достаточно времени поговорить, выпить доброго вина и всё обсудить. Вы спасли нас.

Приказы об освобождении жителей города из невыносимых условий, о развертывании полевых кухонь и лазаретов уже последовали. Много работы сейчас. Из крепости стали вывозить часть продовольствия, чтобы накормить горожан. Нужно было все рассчитать, оставить магазины в резерве, подвести обозы, которые оставались на нашей Базе. Так всякого добра у шведов отобрали.

А вражин в городе действительно не было. Они ушли еще прошлым вечером, как только стемнело. Причем вражеский командующий постарался сделать это настолько грамотно, организованно и бесшумно, что ни мы, готовясь к сложной ночной операции, ни измученные защитники крепости не узнали об отходе основных сил противника. Армия просто растворилась во тьме.

Оставались в городе горстка прикрытия, чтобы не разбежались горожане из загонов, чтобы курсировать перед крепостью и демонстрировать флаг. Но ночью, одвуконь сбежали и эти.

И это при том, что я оставлял дозоры и наблюдателей по всему периметру за городом! Лишь сейчас, разглядывая карту при свете лучины, до меня дошло: чтобы обмануть мои разъезды, на запад они пойти не могли. Они могли уйти только одним маршрутом — если сначала резко вышли на север, по льду в сторону Ладоги, а уже оттуда повернули к шведской границе. Там, действительно не было наблюдателей.

А на восток они и вовсе пойти не могли. На том направлении, надежно скрытые густыми, заснеженными лесами и непроходимыми зимними болотами, плотной цепью расположились мои соглядатаи. Это были проверенные, опытные люди, которые не просто вели пассивное наблюдение, а жестко контролировали всю оперативную обстановку. Они пресекали любые попытки вражеской разведки высунуть нос за пределы лагеря и наглухо перекрыли шведам саму возможность подхода хотя бы мало-мальски значимых подкреплений или обозов с провиантом. Враг оказался в своеобразном тактическом мешке, невидимые стенки которого неумолимо сжимались с каждым днем.

Наш разговор с Гордоном происходил уже за плотным утренним завтраком, на английском языке, чему я был даже рад. Хотябы попрактикую его. За небольшими слюдяными окнами, покрытыми толстой, непроницаемой коркой морозных узоров, только-только занимался бледный, стылый зимний рассвет. А здесь, внутри просторной рубленой избы, жарко топилась печь, щедро делясь теплом.

В воздухе густо пахло свежеиспеченным ржаным хлебом, крепким горячим сбитнем на травах и жареным мясом, что на контрасте с лютой стужей снаружи возвращало нас к приятному ощущению нормальной человеческой жизни.

— Как думаете, господин Гордон, что именно вынудило шведов так спешно, бросая насиженные места, уйти? — спросил я у генерал-лейтенанта.

Понятно почему они так сделали. Все обстоятельства вроде бы как налицо, но мало ли и я что-то не улавливаю.

Я и сам имел на этот счет ряд вполне обоснованных стратегических и тактических предположений. Мой разум, привыкший к анализу, уже выстроил логическую цепочку причин их внезапного отступления. Но мне было крайне важно и интересно послушать мнение, так сказать, старшего товарища. Опытного кадрового военного, который мыслит классическими категориями.

Тем более, что генерал Гордон общался со шведскими командирами здесь, в самом Новгороде, намного чаще и теснее, чем это делал я. По правде говоря, мне вообще не довелось вести с ними долгие светские или дипломатические переговоры — мой диалог с неприятелем сводился исключительно к жесткому языку стали, засад и ночных диверсий.

Генерал неспешно отставил в сторону тяжелую глиняную кружку, аккуратно промокнул усы льняной салфеткой и посмотрел на пляшущие в печи языки пламени.

— Я думаю, Егор Иванович, шведы наконец-то осознали одну простую истину: они откусили кусок, который им ни за что не проглотить, — задумчиво, с расстановкой произнес Гордон. — Да и как могло быть иначе? Взять хотя бы тот главный пороховой склад, который так дерзко взорвали твои люди. Эта великолепная диверсия в один момент уменьшила их запасы качественного пороха и картечи больше чем наполовину. Грандиозный был фейерверк! Оставшиеся в живых шведы потом свои же чугунные ядра по всему лагерю из глубоких сугробов выковыривали, словно грибы после дождя. Да и людские потери у них после этого взрыва и твоих постоянных вылазок оказались весьма и весьма чувствительными.

Гордон тяжело вздохнул, собираясь с мыслями, и, слегка подавшись вперед, продолжил:

— А уж когда в строго назначенное время в их штаб не прибыл гонец от отправленного на поимку твоего отряда полковника… как бишь его… Керстена, карателя их главного, — наверняка для шведского командования стало предельно ясно, что запахло жареным. Они сложили два и два. И поняли, что теперь ты, не обремененный погоней, в любой момент можешь прийти в Новгород с основными силами. И ты уже имеешь немалые шансы сделать так, чтобы все эти надменные шведы навсегда остались лежать в нашей мерзлой земле. Потому они и побежали так поспешно. Причем, заметь, сгребли подчистую все сани и подводы, какие только смогли найти у населения в Новгороде и окрестных посадах. Грузятся и стараются уйти максимально быстро, пока мы окончательно не отрезали им пути к отступлению, — обстоятельно разложил ситуацию генерал.

— Сейчас было бы тактически самым правильным решением послать им вдогонку нашу легкую конницу, чтобы не давать противнику спокойно и организованно отступать, — задумчиво размышлял я вслух, машинально водя пальцем по неровной поверхности грубого деревянного стола, словно чертя на нем схему будущей погони. — Нависнуть на их флангах, постоянно жалить арьергард… Но главная сложность кроется в логистике и проклятой погоде. Нашим конным частям в такие лютые морозы на открытом тракте придется несладко. Зимний лес прозрачен, спрятаться от ледяного пронизывающего ветра негде, а ночевать в чистом поле — верная смерть от переохлаждения. Да еще и встает острейший вопрос: как и чем кормить лошадей в выжженных, разоренных деревнях и на бескрайних заснеженных пустошах? Фуража там нет, враг всё подчистил до зернышка.

Конечно, самым напрашивающимся, прямо-таки идеальным вариантом действий было бы прямо сейчас бросить им вдогонку мои уже отлично спаянные, обстрелянные двухсотенные конные отряды. Те самые, что доказали свою невероятную боевую слаженность. Пусть бы шли по пятам, словно стая голодных волков за израненным, слабеющим лосем. Они могли бы методично, пользуясь преимуществом, расстреливать их колонны издали. Могли бы целенаправленно выбивать тягловых и верховых коней, лишая обозы подвижности и делая совершенно невозможными быстрые дневные переходы для шведов.

Такая изматывающая партизанская тактика неминуемо и в разы увеличила бы их общие и, в первую очередь, санитарные потери. Ведь каждый обмороженный, каждый легкораненый шведский солдат в условиях такой панической спешки, нехватки саней и лютого мороза мгновенно становился для отступающей армии непосильным балластом. Раненые замедляли бы движение всей колонны, требовали бы ухода, отнимали бы драгоценное тепло и сеяли бы панику в рядах. Это была бы жестокая, но эффективная стратегия, однако высокие риски потерять собственных людей в ледяной пустыне заставляли меня пока повременить с этим приказом.

Суровая правда войны заключалась в том, что правило, работающее в одну сторону, никогда не перестает работать и в другую. Генерал Мороз, каким бы патриотом его ни считали, был абсолютно един и беспощаден как для русского человека, так и для отступающего шведа. Кони у нас в полках тоже были из плоти и крови, а не какие-то сказочные богатырские скакуны, способные совершать долгие изматывающие переходы по брюхо в снегу без обильного питания и отдыха.