Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Так что над каждым приказом нужно было крепко думать. Риск был велик, но и бездействовать было нельзя — гнать шведа с нашей земли было жизненно необходимо, пока он не опомнился.

— По всей видимости, господин Гордон, наш просвещенный враг трезво рассудил, что удержать за собой Новгород у него при нынешнем раскладе не получится, — размышлял я, вглядываясь в карту. — А вот со Псковом этот номер вполне может выгореть. Крепость там знатная, стены каменные, толстые, артиллерия на бастионах пристреляна. Если они успеют там запереться, выковыривать их придется долго и большой кровью.

Я тихо вздохнул, мысленно прокручивая в голове свернутые планы. А ведь какая могла получиться невероятно красивая, образцовая военная операция! И как всё замечательно, как по нотам, начиналось! Ведь мои люди сработали буквально минута в минуту, никто из командиров не опоздал, лыжные стрелки бесшумными призраками вышли на заданные позиции ровно в срок, склады взлетели на воздух строго по расписанию… Что ж, на войне планы всегда рушатся при первом столкновении с реальностью. Будем считать, что мы только что провели очередную, пусть и крайне жестокую, полномасштабную тактическую тренировку в реальных боевых условиях.

Белград.

19 января 1685 год

Далеко на юге, в совершенно иных декорациях, мирные переговоры между турками и австрийцами шли невыносимо тяжело, вязко, словно телега тащилась по весенней распутице. Стороны истощены, ослаблены, понимали, что теперь коршуны могут налететь со всех сторон и клевать подранков. Так что договориться — это задача для обоих сторон.

Проблема заключалась в том, что одни всё ещё искренне считали, что войну не проиграли, а другие столь же истово верили, что её безоговорочно выиграли. И по большому счету, подобные мирные консультации вообще не должны были состояться, если бы не одно фатальное обстоятельство, которое намертво объединяло обе эти — всё ещё великие, хотя и с определенной долей допущений после последних изнурительных кампаний, — державы.

Разрушенный, пропахший гарью, порохом и нечистотами Белград, под стенами которого совсем недавно состоялось последнее грандиозное, кровопролитное сражение между мусульманским и христианским миром, хмуро принимал высокие делегации. Людей, обывателей, было мало, а кто и возвращался, так смурнее тучи.

Теодор фон Штраттман, доверенный придворный канцлер императора Священной Римской империи Леопольда I, а фактически — бессменный первый министр и всесильный теневой правитель колоссальной империи Габсбургов, смотрел на своего восточного визави с нескрываемым, брезгливым раздражением. Его тонкие губы были плотно сжаты, а напудренный парик казался неуместным в этом полуразрушенном здании, где сохранилось только одно крыло самого большого здания города.

Абдул-Халик Керим-паша, полномочный великий визирь Блистательной Порты, отвечал своему европейскому оппоненту абсолютно тем же пренебрежением. Его темные глаза метали молнии из-под тяжелых век.

Те из свиты, кто со стороны наблюдал за этим словесным поединком, могли бы подумать, что два седовласых переговорщика просто стараются перещеголять друг друга в мимике. Они словно соревновались, кто точнее и ярче явит оппоненту эмоцию глубочайшей брезгливости, пренебрежения и абсолютного нежелания находиться с ним в одной комнате. В иной ситуации подобные картинные кривляния государственных мужей могли бы вызвать у зрителей откровенный смех.

Вот только ни у одной из делегаций — ни сегодня, ни в обозримом будущем — повода для шуток или даже для легких улыбок не предвиделось. Оба исполинских государства вдруг с ужасающей ясностью осознали, что если они будут продолжать воевать в том же духе, перемалывая армии в кровавую труху, то настолько истощат свои людские и финансовые ресурсы, что восполнить их не получится уже никогда.

Причем новый османский визирь с горькой, саднящей тоской про себя понимал страшную истину: могучая Османская империя только что надорвалась. Надорвалась настолько сильно, что без каких-либо существенных, глубоких и болезненных внутренних реформ страна попросту не выдержит следующего десятилетия.

А реформы эти проводить было категорически невозможно. После череды военных поражений в Стамбуле еще больше усилилось влияние консервативного духовенства. Мусульманские проповедники во всю глотку кричали на площадях, что правоверные терпят неудачи лишь потому, что забыли традиции. Призывали больше и истовее молиться Аллаху, уверяя, что тогда Он обязательно ниспошлет им спасение и победу всего хорошего против всего неверного.

Керим-паша, будучи во многом циничным и глубоко практичным политиком, прекрасно понимал: для того, чтобы это пресловутое «всё хорошее» наконец-то пришло на земли султана, нужно как минимум иметь исправные мушкеты, крепкие пушки, полное казначейство и сытую армию. То есть те самые материальные ресурсы, которых в Османской империи с каждым месяцем войны становилось всё меньше и меньше.

Разговор шел на французском языке.

— Ввиду сложившейся диспозиции, вы обязаны выплатить нам масштабную контрибуцию золотом, — в очередной раз, чеканя каждое слово, холодно потребовал Теодор фон Штраттман, опираясь сухими руками на стол.

— Вы, верно, забываете о том, что поле последнего великого сражения всё-таки осталось за нами, — плавно, но с ядовитой учтивостью парировал османский визирь, поглаживая окладистую бороду.

Эта изматывающая, абсолютно бессмысленная словесная пикировка происходила уже который час подряд. Обе стороны кристально ясно понимали, что им жизненно необходимо договариваться. Но они никак не могли прийти к единому мнению: на каких условиях заключать мир, и главное — кто вообще считается проигравшим в этой странной войне? Ведь значительную часть спорных территорий османы всё-таки железной хваткой удерживали за собой.

Например, под контролем Порты оставалась большая часть Венгрии, включая стратегически важные города по обоим берегам Дуная — Буду и Пешт. Да и почти всю Сербию, вместе с тем же многострадальным Белградом, где прямо сейчас проходила эта изнурительная встреча, османы тоже пока сохранили под своим бунчуком.

Безусловно, если бы у имперских войск Австрии была хоть малейшая реальная возможность быстро и решительно выбить турок из Сербии и окончательно отбросить их от Белграда, они непременно это сделали бы еще месяц назад. Но, судя по всему, дальше воевать габсбургской короне было просто нечем: казна опустела, полки поредели, а обозы застряли в непролазной грязи.

Тяжелый воздух переговорной комнаты, казалось, звенел от накопившегося напряжения. Бесконечный, изматывающий торг из-за старых долгов, процентов и взаимных финансовых претензий грозил зайти в глухой тупик, когда один из собеседников решил кардинально сменить курс.

— Давайте мы с вами прекратим препираться о том, кто и кому должен денег, — жестко оборвал затянувшуюся паузу Абдул Халид, властно подавшись вперед. В его голосе зазвучал холодный металл прагматика. — Пусть с этого момента никто и никому ничего не будет должен. Оставим пустые счеты, эти сбереженные деньги нам всем сейчас куда больше пригодятся для реальных дел. Я ведь правильно понимаю политическую ситуацию: у нас с вами появился серьезный общий враг?

Он задал этот вопрос рубяще, в лоб, отбросив в сторону витиеватые дипломатические реверансы — что называется, ударил не в бровь, а в глаз. Абдул Халид замолчал, пристально и цепко изучая лицо своего высокопоставленного визави, ожидая, как тот воспримет столь резкую смену повестки.

Первый министр медленно откинулся на спинку резного кресла. Тень раздражения от мелкого финансового спора мгновенно слетела с его лица, уступив место глубокому, расчетливому интересу. На геополитической шахматной доске только что была предложена совершенно иная партия.

Он спокойно выдержал пронзительный взгляд Абдул Халида.

— Вы, наверное, имеете в виду Россию? — с полуслова догадался первый министр, и уголки его тонких губ едва заметно дрогнули в понимающей усмешке. Он сложил руки домиком и, уже не скрывая своего интереса, добавил: — Если так… то именно это мы действительно можем и должны обсуждать. Причем со всей возможной серьезностью.