Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Загон этот был особенным. Это было то самое место, где еще недавно, согнанные шведами с посада, умирали русские люди. Я приказал здесь ничего не ломать и не менять. Всё оставалось по-прежнему: те же наспех сколоченные из гнилых досок шалаши, те же донельзя скромные, продуваемые всеми ветрами убежища из хвороста и рогожи, которые строили окоченевшими руками выгнанные на мороз новгородцы.

Пусть «цивилизованные» европейцы на собственной шкуре испытают всё то, что до этого испытали русские люди по их вине. Я был абсолютно уверен, что это не жестокость ради жестокости, а предельно грамотный политический ход и мощнейшая идеологическая подоплека для моих солдат. Теперь выжившие новгородцы и местное ополчение точно знают, что они отомщены. Что тридцать семь маленьких детей, насмерть замерзших в этих ледяных трущобах за время осады, не забыты. Счета оплачены кровью и холодом.

Хотя, помнится, даже старый вояка Гордон и наш генерал-майор Вилим, ну или Иван Иванович, Чамберс, инспектируя лагерь, кривили носы и осторожно высказывались в том духе, что это, дескать, «слишком по-варварски». Что так мы не должны поступать с военнопленными христианнейшего короля, если впредь хотим считаться «истинными европейцами» и соблюдать политес.

— В жопу вашу просвещенную Европу, господа генералы, если она такое творит с нашими малолетними детьми! — помнится, рявкнул я тогда в ответ. Очень грубо, не по этикету, но, как мне показалось (и о чем я впоследствии ни разу не пожалел), я четко и откровенно назвал вещи своими именами, заставив обоих иностранцев заткнуться и опустить глаза.

А на четвертый день после нашей победы под Новгородом — ибо бегство шведов от стен города — это и есть чистая стратегическая победа, так как мы полностью сломали все наступательные планы вражеского командования, — к городу стали подходить передовые полки. Авангард большого русского войска, стягивающегося со всей страны.

Древний Новгород на глазах превращался в гудящий растревоженный улей. Улицы пестрели от зеленых и красных стрелецких и солдатских кафтанов, город заполнился необычайным множеством скрипучих обозных повозок, ржанием тысяч строевых коней, матом десятников и запахом порохового дыма от походных кузниц.

Пора было решать, что делать дальше. Время работало на нас, но инициативу упускать было нельзя.

На самом деле, пусть пленные шведы в своем ледяном загоне об этом и не догадываются, но прямо сейчас очень многое зависело именно от них. Точнее, от того, как отреагирует на их бедственное положение шведское командование, до которого мои лазутчики уже донесли нужные слухи.

Ибо если шведские генералы пойдут на попятную и официально согласятся на то, что захваченные ими русские люди будут содержаться в нормальных условиях и будут централизованно поставлены на коронное довольствие — то в ответ мы готовы поставить на нормальное котловое довольствие и пленных каролинеров (хотя мы их и так пока кормим, чтобы не передохли).

Если этот дипломатический мостик сработает, то мы выиграем бесценное время и сможем немного обождать с немедленным броском на Псков. Вести лобовой штурм в таких погодных условиях — самоубийство. Нам отчаянно нужен был какой-то свежий, нелинейный тактический ход. И уж точно биться лбом о до сих пор считающиеся неприступными, циклопические каменные стены древнего Псковского крома, щедро поливая их русской кровью в тридцатиградусный мороз — на мой взгляд, это было не самое лучшее решение в этой странной зимней войне.

Я развернул коня и медленно поехал в сторону штаба. Нужно было срочно придумать, как выкурить шведа из Пскова без прямого штурма.

— Я слушаю вас, — холодно сказал я, не пожимая протянутой руки, не кланяясь и не выказывая хоть какого-либо ответного приветствия. Вальяжно раскинувшись на походном стуле, я всем своим видом демонстрировал, что готов лишь снисходительно выслушать этого шведского посланника.

— Его высокопревосходительство фельдмаршал Рутберг фон Ашенберг просит вас прекратить атаки на остатки нашего войска. Вы можете считать, что вы победили, — глухо произнес полковник и склонил голову, всем своим видом показывая, насколько он огорчён и уязвлен этим непреложным фактом.

— То, кем нам себя считать, оставьте уже на нашу волю, — отрезал я. — Вам осталось совершить, если я правильно посчитал (а в этом особых сомнений у меня нет), лишь три дневных перехода до Пскова. И что же? К вам навстречу так и не могут выйти на помощь войска вашего изувера, фельдмаршала Горна? Не догадываетесь, что они уже в осаде?

Сидящий по правую руку от меня генерал-лейтенант Патрик Гордон едва заметно кивнул в знак согласия. Ведь именно на него швед то и дело пытался смотреть, ища хоть какой-то поддержки у просвещенного европейца. Я прекрасно знал: среди них практически все искренне считают меня каким-то диким зверем, нецивилизованным московитом, который только и делает, что режет бедных и несчастных шведов, а потом ест их на завтрак, обед и ужин. Что ж, пусть так и думают.

— Полковник, я обещал вас выслушать и отпустить, а русский офицер всегда своё слово держит, — продолжил я давить на посланника. — Но я не обещал вам долгих светских бесед. Поэтому будьте любезны: озвучьте те конкретные предложения, с которыми вы прибыли. Ибо то одолжение, что вы «позволяете» нам считать себя победителями, когда мы по факту уже таковыми являемся — меня совершенно не впечатлило. Отдавать что-либо за эти пустые слова, в том числе и сохранять жизни ваших солдат и офицеров, я не намерен.

— Отпустите наших солдат и офицеров, которых вы держите в плену словно зверей. Взамен мы отпустим захваченных горожан Пскова, — наконец-то прозвучало из его уст хоть одно дельное предложение, которое мы действительно могли бы обсуждать.

Я усмехнулся прямо ему в лицо:

— С чего вы вообще решили, полковник, что я готов менять породистых шведских офицеров на простых русских голодранцев? Наши бабы ещё нарожают детишек. А вот иметь в плену знатного шведа — это куда как более выгодно и интересно для меня.

Патрик Гордон посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Слова эти явно были совершенно не в моем духе. Тем более что мы все эти вопросы подробно обсуждали заранее, и там я говорил совершенно иное — такого циничного пренебрежения к простым русским людям я никогда себе не позволял. Но старый вояка оказался вполне сообразительным: ему хватило ума и выдержки, чтобы не влезть в этот разговор и не испортить мою дипломатическую игру.

— Я предлагаю иное, — чеканя слова, выдвинул я свое условие. — Вы даёте офицерское слово, а вдобавок мы прямо здесь подписываем бумагу. Где вы поставите свою роспись и личную печать под тем, что шведская сторона обязуется создать благоприятные условия для жизни и нормально кормить русских пленных людей. Взамен мы будем делать то же самое с пленными вашими соотечественниками.

Потом ещё были долгие, вязкие споры, но я всё-таки настоял на своём. Только вот полковник никак не хотел ставить на документ свою личную печать. Поначалу это вызвало у меня вполне обоснованное подозрение, что они изначально не собираются держать данное слово. Но швед ловко прикрылся вопросами чести: дескать, я должен поверить исключительно его благородному слову, ибо как же иначе? Это бумажное недоверие, мол, глубоко оскорбляет его достоинство, и в мирное время он бы немедленно вызвал меня за такое на дуэль… ну и всё прочее в том же духе.

— Да ставьте вы уже свою подпись и личную печать, или катитесь прочь с полным провалом миссии! — недипломатично сказал я.

Поставил…

В итоге полковник ускакал. Ему даже предоставили двух свежих лошадей, одели с барского плеча в добротную лисью шубу, чтобы не замёрз в пути, и дали с собой в дорогу еды. А ещё мы, конечно же, пообещали, что больше не будем нападать на их отступающие обозы. Впрочем, там тех обозов и осталось-то в лучшем случае чуть больше половины от того числа возов, которые некогда с помпой ушли из Новгорода.