СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Уинслоу поднялся, слегка поклонился и протянул руку.

— Вы имеете моё слово, Ваше Величество. Британия не оставит вас.

Император пожал его руку. После ухода Уинслоу Хайле Селассие подошёл к окну, глядя на тёмные улицы Аддис-Абебы. Вожди — оромо, тиграи, амхара — вели свои переговоры, и слухи о его бегстве делали их ещё менее предсказуемыми. Он знал, что должен удержать их лояльность, пока армия сдерживает итальянцев. Две недели — это всё, что у него было.

Он вызвал своего адъютанта, молодого офицера по имени Йоханнес.

— Йоханнес, — сказал император, — созови моих командиров завтра на рассвете. Мы должны подготовить оборону. И проследи, чтобы никто не узнал о моих планах. Слухи и так распространяются слишком быстро.

Йоханнес поклонился и вышел. Хайле Селассие вернулся к карте, его пальцы пробежались по линиям фронта. Две недели. Он должен был сплотить народ, удержать город и сохранить надежду, несмотря на сомнения, разрывавшие его сердце.

Глава 8

Воздух конца июня был тёплым и густым, наполненным сладковатым ароматом цветущих трав и лугов, колыхавшихся под лёгким ветром на окраинах Бранденбурга. Ханс фон Зейдлиц сидел на пассажирском сиденье чёрного «Опеля» полковника Хансена. Приглашение на рыбалку поступило лично от Хансена: вчера, в конце рабочего дня, он остановил Ханса в коридоре Абвера, хлопнул по плечу и сказал: «Зейдлиц, завтра едем на озеро. К шести утра будь готов». Тон был дружелюбным, почти товарищеским, но Ханс знал, что отказ невозможен. Каждая встреча с Хансеном была испытанием, где каждое слово и взгляд казались частью сложной игры, правила которой оставались неясными.

Машина мчалась по узкой дороге, окружённой полями, где колосья пшеницы золотились под утренним солнцем. Вдалеке темнели полосы лесов, а небо, ясное и безоблачное, отражалось в лужах, оставшихся после ночного дождя. Жара, около двадцати восьми градусов, уже ощущалась, и Ханс расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя, как тёплый воздух врывается в приоткрытое окно, принося запах трав. Он смотрел на пейзаж, замечая, как солнечные блики играют на стёклах, но мысли его были далеко. Воспоминания о прошлой охоте с Хансеном, его острые вопросы, взгляд, будто видящий насквозь, всё ещё тревожили. Ханс знал, что каждая такая вылазка — не просто отдых, а проверка, где любой промах мог стать роковым.

Хансен за рулём выглядел расслабленно. Вместо мундира на нём была лёгкая льняная рубашка с закатанными рукавами и широкополая шляпа, защищавшая лицо от солнца. Он казался человеком, сбросившим груз берлинских кабинетов, но Ханс понимал, что эта лёгкость обманчива. Хансен никогда не был просто спутником — каждый его поступок был продуман.

— Хорошо выбраться из города, Зейдлиц, — сказал Хансен, не отрывая глаз от дороги. — Берлин утомляет своими улицами, сплетнями, вечными взглядами из-за угла. Здесь, на природе, можно почувствовать себя свободнее.

Ханс кивнул, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя ему было неспокойно.

— Согласен, герр полковник. На природе всё кажется проще.

Хансен бросил на него короткий взгляд, уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке.

Машина свернула на узкую тропу, ведущую к озеру, о котором Ханс слышал, но никогда не бывал. Дорога была неровной, колёса подпрыгивали на кочках, пыль поднималась за «Опелем», оседая на траве. Вскоре они остановились у берега озера, окружённого камышами и низкими ивами, чьи ветви склонялись к воде, слегка касаясь её поверхности. Вода блестела под солнцем, отражая небо, а лёгкий ветерок создавал мелкую рябь. На берегу стоял старый деревянный пирс, потемневший от времени, а рядом — небольшой столик, на который Хансен выложил удочки, коробку с наживкой, жестяную банку с кофе и свёрток с едой.

— Добро пожаловать, Зейдлиц, — сказал Хансен, хлопнув его по плечу. — Посмотрим, как ты управляешься с удочкой.

Ханс улыбнулся.

— Постараюсь не разочаровать, герр полковник.

Они устроились на пирсе, расставив удочки. Хансен ловко наживил крючок, забросил леску и откинулся назад. Ханс последовал его примеру, хотя движения его были скованными — он не рыбачил с детства, когда отец брал его на реку. Тогда всё было проще: мир был понятным, а опасности — далёкими и абстрактными.

Жара усиливалась, и Ханс снял пиджак, оставшись в рубашке. Пот выступал на лбу, но ветерок приносил лёгкую прохладу. Камыши шелестели, где-то вдалеке квакали лягушки, а над озером кружили стрекозы, сверкая в лучах солнца. Ханс смотрел на поплавок, неподвижно лежавший на воде, но мысли его были заняты другим.

— Рыбалка учит терпению, Зейдлиц, — сказал Хансен, прерывая молчание. — Сидишь, ждёшь, наблюдаешь. Иногда часами. Но когда клюёт — действуешь быстро, иначе упустишь рыбу.

Ханс кивнул, глядя на поплавок.

— Похоже на нашу работу, герр полковник. Много ожидания, но один момент решает всё.

Хансен усмехнулся, его взгляд скользнул по воде.

— Верно. Только в нашей работе промах стоит дороже, чем пустой крючок.

Они сидели в тишине, лишь плеск воды и крики птиц нарушали покой. Ханс пытался сосредоточиться, но жара и слова Хансена мешали. Он думал о Кларе, о её тревожных взглядах, о детях, которые всё чаще замечали его усталость. Он знал, что ради них должен продолжать, но страх, что его тайна раскроется, рос с каждым днём.

Хансен вдруг заговорил, его тон был серьёзнее, чем прежде.

— Скоро многое может измениться, Зейдлиц. Времена неспокойные — в Абвере, в рейхе, в Европе. Грядут события, которые потребуют от нас полной отдачи. Ты должен быть готов.

Ханс повернулся к нему, стараясь скрыть удивление.

— Какие события, герр полковник? — спросил он осторожно.

Хансен не ответил сразу. Он вытащил леску, проверил наживку и забросил её снова.

— Пока рано говорить, — сказал он наконец. — Но я должен быть уверен, что ты на нашей стороне. Абверу нужны люди, которые не подведут, когда придёт время. Люди, которые верны.

Ханс почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. Он знал, что Хансен не говорит просто так — это была проверка, попытка найти слабое место.

— Я верен Абверу, герр полковник, — сказал Ханс, стараясь говорить спокойно. — Мой долг — служить Германии.

Хансен посмотрел на него, его глаза сузились, словно он искал что-то в словах Ханса.

— Хорошо, — сказал он. — Я верю тебе, Зейдлиц. Но помни: те, кто сомневается, долго не задерживаются.

Ханс кивнул, чувствуя, как пот стекает по вискам. Он повернулся к воде, делая вид, что следит за поплавком, но мысли его были заняты. Что знал Хансен? Была ли это обычная проверка, или он подозревал что-то конкретное? Ханс вспомнил, как недавно заметил, что его кабинет обыскивали — бумаги лежали чуть иначе, чем он их оставил. Это могло быть случайностью, но в его мире случайностей не существовало.

Поплавок Хансена дрогнул, и он резко подсёк. Леска натянулась, и через минуту он вытащил серебристую рыбу, бьющуюся в его руках. Хансен улыбнулся, снял её с крючка и бросил в ведро с водой.

— Первая за сегодня, — сказал он. — Твой черёд, Зейдлиц.

Ханс кивнул, но его поплавок оставался неподвижным. Он пытался понять, что имел в виду Хансен, говоря о переменах. Новая операция? Перестановки в Абвере? Или что-то большее, связанное с планами фюрера? Ханс знал, что Абвер готовит нечто крупное — документы, которые он фотографировал, намекали на активность на востоке, но деталей не хватало. Он хотел спросить больше, но понимал, что настойчивость может его выдать.

Они провели на пирсе ещё час, поймав несколько рыб. Хансен был в хорошем настроении, шутил, рассказывал о рыбалке в Баварии, где ловил форель с отцом в юности. Он вспоминал, как однажды упустил огромную рыбу, потому что слишком торопился, и как отец смеялся над ним, говоря, что терпение — главное в этом деле. Ханс слушал, кивая, но чувствовал, что за этой лёгкостью скрывается что-то ещё. Хансен был слишком опытен, чтобы говорить без умысла. Каждый его рассказ казался частью игры, где Ханс был фигурой, не знающей полного расклада.