СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

К полудню жара стала невыносимой. Хансен предложил сделать перерыв и достал из корзины хлеб, копчёное мясо, сыр и бутылку воды. Они сели в тени ивы, чьи ветви укрывали от солнца, создавая подобие шатра. Ханс жевал хлеб, едва чувствуя вкус, его мысли были заняты словами Хансена. Он пытался понять, что тот знает, и как далеко заходит его доверие.

— Зейдлиц, — начал Хансен, отпивая воду, — я слежу за тобой. Ты хорош в своём деле, чертовски хорош. Но в нашей работе одного таланта мало. Нужна верность. Абсолютная. Гестапо рыщет, ищет слабые места. И Канарис… — он замолчал, глядя на воду. — Канарис играет в свои игры. Иногда кажется, что он видит дальше, чем мы. Но я должен знать, что ты с нами, а не с кем-то ещё.

Ханс почувствовал холод по спине, несмотря на жару. Он знал, что Канарис, глава Абвера, был загадкой даже для своих подчинённых. Его методы и планы были тайной, а слухи о его разногласиях с гестапо ходили по ведомству.

— Я с Абвером, герр полковник, — сказал Ханс, стараясь говорить ровно. — Моя верность — Германии и нашему делу.

Хансен кивнул.

— Хорошо. Но запомни: скоро всё может измениться. Будь готов к трудным решениям. Иногда приходится выбирать, кому ты служишь на самом деле.

Ханс кивнул, чувствуя, как слова Хансена оседают в его сознании, как тяжёлый груз. Он хотел спросить больше, но знал, что это опасно. Вместо этого он повернулся к воде, где его поплавок наконец дрогнул. Он подсёк, вытащив небольшую рыбу, бьющуюся в его руках. Хансен хлопнул в ладоши.

— Неплохо, Зейдлиц! Может, ты не безнадёжен.

Ханс улыбнулся, но внутри всё было неспокойно. Он знал, что Хансен проверяет его, и каждая минута рядом с ним была испытанием. Они продолжили рыбалку, перемещаясь по берегу, пробуя разные места. Хансен поймал ещё несколько рыб, каждая из которых вызывала у него довольную улыбку. Ханс тоже поймал пару, но его мысли были заняты другим. Он представлял, как возвращается в Берлин, как проверяет тайник, где хранит свои записи, как передаёт данные дальше. Каждый такой шаг был риском, но он не мог остановиться.

Час шёл за часом, солнце поднималось выше, и озеро, казалось, дышало жаром. Хансен рассказывал о старых операциях Абвера, о временах, когда всё было яснее, а враги — более очевидными. Он вспоминал, как однажды в Польше его команда выследила шпиона, который чуть не сорвал важную операцию. «Главное — не торопиться, Зейдлиц, — говорил он, глядя на воду. — Торопливость губит. Нужно выждать, пока всё не станет ясно». Ханс кивал, но его мысли были заняты. Он вспоминал, как на прошлой неделе заметил, что его стол в кабинете был слегка сдвинут, а ящик, где он хранил личные вещи, был открыт. Это могло быть случайностью — уборка, неосторожный коллега, — но Ханс знал, что в его мире случайностей не бывает.

Они решили переместиться дальше по берегу, где, по словам Хансена, вода была глубже, а рыба — крупнее. Они собрали удочки и двинулись вдоль озера, пробираясь через высокую траву и камыши. Земля под ногами была влажной, местами скользкой, и Ханс старался идти аккуратно, чтобы не оступиться. Хансен шёл впереди, его шаги были уверенными, как будто он знал каждый уголок этого места. Они остановились у небольшого залива, где вода была спокойнее, а ивы создавали густую тень. Хансен расстелил на траве старое одеяло, достал ещё еды — хлеб, колбасу, немного сыра — и предложил устроить привал.

Они сели, глядя на воду, и Хансен продолжил говорить. Он рассказал о своей молодости, о том, как мечтал стать моряком, но жизнь привела его в разведку. «Море учит ждать, Зейдлиц, — говорил он, отрезая кусок колбасы ножом. — Но оно же учит, что ждать нужно с умом. Если просто сидеть, ничего не добьёшься». Ханс слушал, кивая, но его мысли были заняты. Он пытался понять, что знает Хансен, и как далеко заходит его доверие.

Рыбалка продолжилась, и Хансен, казалось, всё больше раскрывался. Он говорил о Берлине, о том, как город изменился за последние годы, как улицы наполнились новыми лицами, а старые друзья исчезли в водовороте политики. Он вспоминал, как в молодости проводил летние дни на реках Баварии, где вода была такой прозрачной, что видно было каждую рыбу. «Тогда всё было проще, — говорил он, глядя на озеро. — Не было столько глаз, следящих за тобой». Ханс кивал, но его мысли возвращались к документам, которые он фотографировал. Он вспоминал, как прокрадывался в архив во время обеденного перерыва, как его пальцы дрожали, пока он настраивал камеру. Каждый щелчок затвора был риском, но он знал, что эти данные могут спасти жизни.

К середине дня они решили попробовать ещё одно место — небольшой залив, окружённый густыми камышами, где, по словам Хансена, водились крупные карпы. Они собрали снаряжение и двинулись вдоль берега, пробираясь через заросли. Солнце пекло нещадно, и Ханс чувствовал, как пот пропитывает рубашку. Хансен, напротив, казался неутомимым, его движения были лёгкими, почти небрежными. Они устроились на новом месте, расставив удочки, и Хансен продолжил свои рассказы. Он говорил о старых коллегах, о тех, кто служил в Абвере ещё до прихода национал-социалистов, о том, как всё изменилось с тех пор. «Раньше мы знали, кто враг, — говорил он, глядя на воду. — Теперь враги повсюду, и не всегда понятно, где свои».

Ханс слушал, стараясь не выдать своих мыслей. К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в алые и золотые тона, Хансен решил заканчивать. Они сложили удочки, собрали улов — десяток рыб, которые Хансен небрежно бросил в корзину, — и направились к машине. Обратная дорога в Берлин прошла в молчании, лишь гул мотора и шелест шин нарушали тишину. Хансен курил, дым поднимался к потолку «Опеля», а его лицо, освещённое последними лучами солнца, было непроницаемым.

— Хороший день, Зейдлиц, — сказал он, когда они въехали в город. — Надо будет повторить как-нибудь.

— Буду рад, герр полковник, — ответил Ханс.

Хансен высадил его у дома, и «Опель» исчез в вечерней дымке. Ханс вошёл в дом, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Дети уже спали, а Клара сидела в гостиной, читая книгу. Она подняла глаза.

— Как рыбалка? — спросила она, откладывая книгу.

Ханс поцеловал её в лоб, стараясь улыбнуться.

— Жарко было, но в целом неплохо, — сказал он. — Поймал пару рыб.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала она тихо. — Всё в порядке?

— Просто день долгий и всё время на жаре, — ответил он, касаясь её руки. — Ничего страшного.

Той ночью, когда Клара спала рядом, Ханс лежал без сна, глядя в темноту. Слова Хансена о переменах, о верности, о грядущих событиях кружились в его голове. Он знал, что должен быть осторожен, как никогда. Один промах, один момент слабости — и всё, ради чего он жил, могло рухнуть. Но он должен был продолжать, ради Клары, ради детей, ради дела, которое он выбрал. Он закрыл глаза, представляя озеро, где они рыбачили, — спокойное, но полное скрытой жизни под поверхностью. Он должен был быть таким же: невидимым, неуловимым, всегда на шаг впереди.

Пока Ханс фон Зейдлиц лежал без сна в своей берлинской квартире, глядя в темноту потолка, в нескольких километрах от города, в заброшенном доме на окраине Бранденбурга, окружённом зарослями крапивы и старыми дубами, происходила другая встреча. Полковник Хансен, всё ещё в своей льняной рубашке, но с пиджаком, наброшенным на плечи, шагал по заросшей тропе, ведущей к ветхому строению. Дом, давно покинутый своими хозяевами, стоял на отшибе, его окна были заколочены, а стены поросли мхом. Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, отражался на разбитых стёклах, придавая месту зловещий вид.

Хансен толкнул скрипучую дверь, которая поддалась с глухим стоном. Внутри было темно, лишь слабый свет фонаря, стоявшего на полу, выхватывал из мрака облупленные стены и прогнившие доски. У дальней стены, в углу, где паутина свисала с потолка, стоял человек. Его фигура была едва различима в полумраке — высокий, в тёмном пальто, лицо скрыто тенью широкополой шляпы. Хансен закрыл за собой дверь.