— Я знаю, — сказала она.
— Откуда?
— Потому что слышала, как ты звонишь. В коридоре. — Пауза. — И потому что знаю тебя уже почти два месяца.
Почти два месяца. Я считал — пятнадцатое сентября был первый день. Сейчас конец октября. Восемь недель.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Про Гришу вы рассказывали — «маленькое дело — это тоже дело». Я думал об этом всю неделю.
Она посмотрела на меня.
— Думал — и что?
— Он был прав.
— Конечно прав. — Она взяла кружку. — Он редко ошибался в таких вещах.
— В каких именно?
— В том, что важно, а что нет. — Пауза. — Большие дела — они видны всем. Про них пишут. О них говорят. А маленькие — никто не видит. Только тот, кто делает.
— И тот, для кого делают.
— Да. — Она допила чай. — Он говорил: справедливость — это не то, что на слуху. Это то, что конкретному человеку не дали его украсть. Или вернули. Или защитили. — Долгая пауза. — Один человек — это уже много.
Я думал о Сёмине. О Крюкове. О Зое из ЖЭКа. О Петровиче, который пять лет молчал. О Колосове, который оставил семью в Кирове ради показаний. О Ляхове, который два месяца не спал.
Один человек — это много. Несколько человек — это уже что-то.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Как вы держались всё это время? — Я не уточнял — она поняла. — После Гриши. Одна.
Она помолчала.
— Привыкаешь, — сказала она. — Я уже говорила тебе это слово.
— Говорили.
— Но привыкать — это не значит забывать. И не значит переставать. — Она смотрела на стол. — Это значит — учишься жить с этим рядом. Он всегда рядом. Просто тихо.
— Это тяжело?
— Иногда. — Пауза. — Но честно. Лучше, чем делать вид, что его не было.
Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с кружкой чая. Семьдесят лет — в этом городе, с этим человеком, потом без него. И дальше — одна, но с ним рядом. Тихо.
— Заканчивается что-то у вас, — сказала она вдруг.
Я поднял голову.
— Что заканчивается?
— Не знаю точно. Но вы стали другим за последние дни. — Она смотрела на меня внимательно. — Тихий. Сосредоточенный. Так бывает, когда дело к концу.
— Откуда вы знаете, как это выглядит?
— Гриша так же выглядел. Когда заканчивал дело — становился тихим. — Пауза. — Это не плохо. Просто — заметно.
Я молчал.
— Страшно? — спросила она.
— Немного, — сказал я честно.
— Это нормально. — Она встала, взяла тарелку. — Доедай. Стынут.
Я доел. Помыл за собой — она не возражала. Поставил тарелку на место.
— Спасибо, — сказал я.
— На здоровье, Алёша.
Я пошёл к себе.
В комнате достал тетрадь. Написал:
Колосов, Ляхов, Петрович — все трое дали официальные показания. Кравцов принял. Ирина говорит — дело движется. Ходатайство Шахова отклонено.
Петрович приехал сам. «Раз уж начал — надо до конца».
Ляхов: «Вы пришли. Сами. Без бумаги. Это не работа. Это другое».
Я остановился. Смотрел на последнюю строку.
Потом написал ещё:
Нина Васильевна говорит — заканчивается что-то. Видит. Она всегда видит.
Гриша: «маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек».
Три свидетеля. Ирина держит. Горком ответит на запрос. Следующий шаг — скоро.
Закрыл тетрадь.
Лёг на кушетку. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть.
Думал о трёх людях, которых видел на этой неделе. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой.
Разные — и сделали одно.
Думал о Нине Васильевне. О том, что Горелов позвонил ей. Не мне — ей. Потому что знал, что она поймёт. Потому что знал, что она сделает правильно.
Это был отдельный вид доверия. Горелов доверял мне — и доверял ей понять меня.
За стеной тикали часы. Ровно, методично.
Скоро снег. Конец октября.
Следующий шаг — скоро. Ирина сказала.
Я закрыл глаза.
Глава 14
Колосов позвонил в понедельник.
Не мне — Горелову. Горелов пересказал коротко: Колосов не вернётся в город. Совсем. Уехал к семье в Киров — насовсем, нашёл там работу, жена согласна. Показания он дал, подписал. Больше ничего от него не требуется — по крайней мере, пока нет суда.
— Испугался, — сказал я.
— Испугался, — согласился Горелов. — Но показания — есть.
— Есть.
— Тогда — ладно.
Это было правдой. Колосов сделал главное — пришёл, сказал, подписал. То, что он уехал потом — его право. У него семья, дети, жена, которую кто-то наблюдал у дома. Он принял решение.
Я не осуждал.
Позвонил Ирине, сообщил. Она сказала — ожидаемо. Спросила: он вернётся на суд, если понадобится? Я не знал. Сказал — скорее всего. Она сказала — достаточно.
Во вторник утром Горелов пришёл с другим лицом.
Не испуганным — другим. Я видел это сразу — по тому, как он сел, как держал плечи. Что-то напрягало его с утра, и это что-то было неприятным.
Он налил себе чаю из общего чайника, сел. Смотрел в кружку.
— Горелов, — сказал я.
— М?
— Что случилось?
Он поставил кружку. Посмотрел на меня — прямо, без отведения взгляда.
— Вчера вечером ко мне подошли, — сказал он. — После работы. У входа в подъезд.
— Кто?
— Не знаю. Незнакомый человек. Сказал — Горелов Степан Иванович, вы работаете в угро. Я сказал — ну. Он сказал — вы понимаете, что ваша карьера зависит от правильных решений. Что некоторые дела лучше не трогать.
— Дословно?
— Примерно так. — Горелов взял кружку опять. — Потом ушёл. Я не успел ничего сказать.
Я смотрел на него. Громов работал через людей — всегда через людей, Митрич рассказывал. Никогда сам. Незнакомый человек у подъезда — это его метод.
— Ты испугался? — спросил я.
— Нет, — сказал Горелов. Быстро — и я понял, что это правда, а не демонстрация. — Удивился. У меня двадцать один год в угро. Ко мне ещё не подходили так.
— Значит, ты стал важным.
— Или ты стал, — сказал он. — А я рядом.
Я думал.
— Что ты сделал?
— Ничего. Зашёл домой. Аня спрашивала, всё ли нормально — я сказал, да, устал просто. — Он помолчал. — Утром решил тебе рассказать.
— Правильно.
— Воронов, — сказал он. — Я не собираюсь отступать.
— Я знаю.
— Я просто говорю тебе. Чтобы ты знал.
— Я знаю, — повторил я.
Мы помолчали. За окном было серое утро — ноябрь уже почти, небо плотное.
— Степан Иванович, — сказал я.
— М?
— Тебе говорили не лезть.
— Говорили.
— И что?
Горелов поднял голову — посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел теперь иногда. Что-то сложное, в чём смешивались упрямство, усталость и что-то ещё, что я не умел назвать.
— Ничего, — сказал он. — Просто говорю, что говорили.
Мы смотрели друг на друга. Потом он взял кружку, допил чай. Встал.
— Пойдём работать, — сказал он. — Дел хватает.
Дел действительно хватало. Октябрь давал рутину — мелкие кражи, пьяные вызовы, жалобы, участковые. Всё то, что продолжалось независимо от Громова и ревизоров и следствия. Жизнь не останавливалась на большие дела.
Мы с Горелoвым разъехались по разным адресам. У него был вызов на Заречной — опять что-то по хулиганству. У меня — два адреса, несложных. Кража из магазина на Советской, потом — жалоба от жильцов дома на улице Кирова на подозрительного человека.
Кражу из магазина отработал быстро. Продавщица узнала вора — постоянный клиент, местный выпивоха, брал иногда и платил, иногда и нет. На этот раз не заплатил. Нашли его у соседнего дома — он ещё не успел уйти. Деньги не нашлись, но он сам вернул бутылку — целую, не открытую.
— Я только подержал, — сказал он.
— Видел я таких, которые «только подержали», — сказал я. — Пошли в отдел, объяснение напишешь.
На Кировой — жалоба о подозрительном — оказалось проще. Незнакомый мужчина стоял у дома несколько дней подряд, смотрел на окна. Жильцы написали участковому. Участковый переслал нам.
