Я пришёл на адрес — поговорил с жильцами, потом прошёлся по кварталу. Мужчина стоял там же, у угла. Лет пятидесяти, в тёплой куртке. Смотрел на один из подъездов.
— Добрый день, — сказал я.
— Добрый.
— Документы есть?
Он достал. Местный — улица Победы, не отсюда. Кузнецов Анатолий Михайлович.
— Что делаете здесь?
Он помолчал. Потом сказал — тихо:
— Бывшая жена живёт. Дочка. Меня не пускают. — Пауза. — Вот стою.
Я смотрел на него. Немолодой мужчина у подъезда — смотрит на окна, надеясь увидеть дочку. Или хотя бы свет в её комнате.
— Сколько лет дочке?
— Восемь.
— Давно разведены?
— Три года.
— Решение суда по общению с ребёнком есть?
— Есть. Каждые выходные. Но она не даёт. — Он опустил голову. — Говорит — ребёнок не хочет. Ребёнок хочет, я знаю. Просто она говорит ему, что нельзя.
Я думал секунду. Это была не моя история, не мой уровень — это гражданское, семейное, суд и адвокаты. Я ничего не мог сделать официально.
— Кузнецов, — сказал я. — Стоять у подъезда — это не решение. Соседи пишут жалобы. Если продолжите — участковый составит протокол.
— Я ничего не делаю.
— Я знаю. Но так нельзя.
Он смотрел на подъезд.
— Тогда как?
Я молчал секунду. Потом сказал:
— Есть юридическая консультация на улице Советской. Бесплатная. Для граждан. Там помогут с документами — как обжаловать отказ в общении с ребёнком.
— Я пробовал.
— Пробовали один раз или несколько?
— Один.
— Попробуйте ещё. Система медленная, но работает. — Я смотрел на него. — Если имеете право видеть дочь — добивайтесь. Через суд. Не стоянием у подъезда.
Он кивнул. Не радостно — просто кивнул.
— Идите домой, — сказал я. — Сегодня — идите.
Он пошёл. Медленно, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед.
Восемь лет дочке. Как Маше.
Я постоял минуту. Потом пошёл обратно в отдел.
Вечером, когда я возвращался домой, Зимин стоял у подъезда.
Не у чужого — у моего. Улица Строителей, четырнадцать. Стоял у ступеней, смотрел на улицу. Пальто, папка. Как всегда.
Я увидел его метров за двадцать. Остановился на секунду. Потом пошёл дальше — ровно, не меняя шага.
Он обернулся, когда я подошёл. Посмотрел на меня. Кивнул.
Я кивнул.
Он не сказал ничего. Я не сказал ничего.
Мы стояли рядом секунду — не больше. Потом он повернулся и пошёл по улице. Неторопливо, с папкой.
Я смотрел ему вслед. Думал.
Угроза или контроль — я всё ещё не знал. После набережной, после «делайте до конца» — контроль казался вероятнее. Но Зимин работал в системе, которая по умолчанию не была союзником. Одно не отменяло другого.
Он мог следить и одновременно не желать вреда. Это были разные вещи — и в советской системе они могли существовать параллельно.
Я вошёл в подъезд.
На кухне пахло супом.
Нина Васильевна уже встала — после болезни она ходила осторожно, но ходила. Я зашёл, посмотрел на неё.
— Как?
— Нормально. — Она помешивала суп. — Сегодня вышла в магазин.
— Далеко?
— До угла. Хватило. — Обернулась. — У тебя опять лицо рабочее.
— Какое у меня лицо?
— Когда думаешь о работе — вот такое. — Она не показала какое, просто сказала. — Садись, поешь.
Я сел. Она налила суп — гороховый, густой. Хлеб. Чай.
Я ел молча. Думал о Зимине у подъезда. О Горелове, к которому подошли незнакомые люди. О Колосове, который уехал в Киров насовсем.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Если бы вы знали, что кто-то за вами наблюдает — как бы вы себя чувствовали?
Она подумала.
— Зависит от того, кто наблюдает.
— Как это?
— Ну, — она взяла кружку, — если наблюдает человек, который желает плохого — это одно. А если — тот, кому важно, что с тобой — это другое.
— Оба варианта неприятны.
— Неприятны, — согласилась она. — Но по-разному. — Пауза. — Когда Гриша работал — за ним тоже следили. Не всё время, но бывало. Он знал. Говорил — лучше знать, что следят, чем не знать.
— Почему?
— Потому что если знаешь — ведёшь себя правильно. Не потому что боишься, а потому что помнишь: ты не один.
Я думал об этом.
— Не один — это хорошо?
— Не один — это всегда хорошо, — сказала она просто.
Мы помолчали. Суп остывал — я не торопился.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Завтра может быть трудный день.
Она посмотрела на меня.
— Трудный как?
— Не знаю точно. Просто — чувствую, что что-то будет.
— Хорошо или плохо?
— Надеюсь, что хорошо.
— Тогда — готовься хорошо. — Она встала, убрала тарелку. — Ешь, ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.
Практичный совет. Никаких лишних слов.
— Хорошо, — сказал я.
Я доел суп. Помыл тарелку. Пошёл к себе.
Утром в среду я зашёл в магазин на углу.
Там за хлебом стояла очередь — небольшая, человек шесть. Я встал. Ждал. Очередь двигалась медленно — продавщица разговаривала с каждым покупателем, это было неизбежно.
Передо мной стоял мальчик. Лет десяти — одиннадцати. Зимнее пальто, шапка набекрень, ранец за спиной — значит, до школы или после. В руках мял что-то.
Когда дошла его очередь, он подошёл к прилавку, положил деньги — монеты, мелкие. Продавщица пересчитала.
— Не хватает, — сказала она.
— Сколько?
— Двенадцать копеек.
Мальчик молчал. Смотрел на деньги — все монеты уже были на прилавке.
— У меня больше нет, — сказал он тихо.
— Тогда отойди, не задерживай.
Мальчик стоял. Не уходил.
— Что берёшь? — спросил я.
Он обернулся. Посмотрел на меня.
— Хлеб. — Пауза. — И молоко, если хватит.
— На хлеб хватает?
— Не знаю. Мама дала на хлеб. Но я думал, что молоко дешевле.
Я достал монеты. Положил на прилавок.
— Двенадцать копеек.
Продавщица посмотрела на меня, потом на монеты. Взяла. Отсчитала хлеб и пакет молока. Мальчик взял, посмотрел на меня.
— Спасибо, — сказал он.
— На здоровье.
Он ушёл. Я купил свой хлеб, вышел на улицу.
Горелов уже ждал у отдела — курил у входа. Увидел меня, кивнул.
— Опоздал.
— На три минуты.
— Три минуты — это три минуты.
— У меня был срочный вопрос, — сказал я. — Двенадцать копеек.
Горелов посмотрел на меня. Потом — не спросил ничего. Просто кивнул.
— Нечаев ждёт, — сказал он. — Ирина позвонила. Что-то происходит.
Нечаев сидел за столом — прямой, серьёзный. Перед ним лежала тонкая папка.
— Садитесь.
Мы сели.
— Ирина Андреевна Савельева звонила час назад, — сказал он. — Следствие по делу Громова вышло на новый уровень. Горком запросил материалы у заводского архива официально — в рамках проверки по анонимному письму. — Пауза. — Материалы подтверждают расхождения. Существенные.
— Значит?
— Значит, следствие теперь имеет официальное основание для обысков. На заводе и в рабочем кабинете Громова. — Нечаев посмотрел на меня. — Это произойдёт послезавтра.
Послезавтра. Пятница.
— Громов знает?
— Официально — нет. Адвокат может догадываться. — Нечаев помолчал. — Есть риск, что попытается исчезнуть.
— Уехать?
— Да. У него есть связи в Москве. Если успеет туда — будет сложнее.
Я смотрел на Нечаева. Думал.
— Его нужно держать под наблюдением до пятницы, — сказал я.
— Именно. — Нечаев открыл папку. — Ирина уже распорядилась. Но она просила, чтобы наш отдел тоже был в курсе. — Он посмотрел на Горелова, потом на меня. — Вы оба — в курсе. Это неофициально. Официально — обыск в пятницу, не раньше.
— Если он попытается уехать до пятницы?
— Тогда — действуйте по ситуации, — сказал Нечаев. — В рамках своих полномочий.
Это была максимально размытая формулировка — и максимально точная. Он не говорил «задержите». Он говорил — действуйте.
— Понял, — сказал я.
— Хорошо. — Нечаев закрыл папку. — Идите.
В коридоре Горелов достал папиросу.
