41ый год (СИ) - Егоренков Виталий

— Тогда так и поступим, товарищи. Выдвигаемся к железной дороге. — решил генерал. — Не будем терять ни минуты.

Немедленно в путь вышли дивизионная разведка и мой отряд разведчиков во главе с Васей Алексеевым.

Дальше двинулись мои партизаны, как наиболее мобильные и привыкшие к движению. Потом растянулась на километр дивизия, в конце которой двигался обоз с тремя десятками телег, доверху набитыми продуктами и боеприпасами.

Лошадей и машин чтобы их тащить не было, зато имелось много физически крепких красноармейцев, готовых толкать тяжёлые телеги с продуктами лишь бы не голодать по пути.

Спустя полчаса движения над нами закружились три немецких штурмовика. Судя по силуэтам «Хеншели».

Я и другие мои бойцы, всё ещё одетые в немецкую форму, замахали им приветственно руками. Мол, всё в порядке камрады, летите дальше нахрен, куда вы там летели.

Однако что-то нас выдало как партизан.

Самолеты сделали над нами пару кругов и открыли огонь из пулемётов.

Большая часть солдат испуганно рухнула на землю, закрывая голову руками.

Я сердито завопил:

— Всем встать, дебилы. Лежачая цель для пулемёта сверху самая удобная. Если стоять будет меньше площадь попадания для пуль.

Пулемётчикам, приготовить пулеметы и стрелять по готовности по самолётам. Бойцам с винтовками и карабинами стрелять вверх по готовности. Бойцам с пистолет-пулемётами стоять молча и не отсвечивать. Ваше оружие имеет херовую дальность. Только пули зря потратите.

Дивизионные командиры спустя минуту подхватили мои команды.

Сначала из нашего партизанского отряда, а потом и из дивизии в немецкие самолёты полетели пулемётные очереди и множество пуль из «мосинок» и карабинов.

Бронирование немецких штурмовиков на начало войны было откровенно хреновое, летали они, чтобы прицельно долбать нас из пулеметов, довольно низко, поэтому по закону больших чисел из многих тысяч пуль какая-нибудь да должна была найти свою цель.

Спустя пару минут боя один из штурмовиков качнул неловко крыльями, задымился и полетел в сторону. Видимо получил серьезную пробоину. Другому немецкому летчику спустя тридцать секунд повезло гораздо меньше: он налетел на прицельную очередь пуль из трофейного MG 34.

Немецкая техника столкнулась с немецкой же техникой, и самолёт в дыму и в огне стремительно врезался в землю. Пилот даже подумать о прыжке с парашютом не успел. Слишком низкая высота.

Оставшийся летчик не стал изображать из себя немецкого Покрышкина и стремительно полетел прочь.

По итогам налета мы потеряли семьдесят бойцов убитыми, в том числе десяток в моем партизанском отряде и столько же ранеными.

Пока хоронили погибших и перевязывали раненых меня дёрнули на совещание к генералу.

— Это первая ласточка, — убеждал нас подполковник-штабист. — От штурмовиков мы отбились, но скоро пригонят бомбардировщики и будут долбать нас бомбами с высоты 2–3 км. Там мы их хрен пулемётами достанем.

— А до железки сколько осталось? — спросил я, смотря на карту. Как назло крупных лесных массивов, куда можно было бы срочно деть несколько тысяч бойцов с телегами, рядышком не наблюдалось.

— Пара километров осталось. — ответил подполковник с удивлением.

— Значит нужно как можно скорее добраться до железной дороги.

Фрицы или не будут бомбить железную дорогу, как свою важную транспортную артерию, и нас вместе с нею, или в процессе уничтожения наших войск искромсают железную дорогу настолько что потом замучаются её восстанавливать. — пояснил я свою мысль. — Вот почему я предлагал разделиться на много небольших отрядов, товарищ генерал. Из пушек по воробьям не стреляют. А мелкие партизанские отряды самолетами не гоняют. Слишком это дорогое удовольствие, обслуживание самолетов.

Генерал задумчиво поскрёб подбородок:

— Подумаем над этим вариантом. Наверное действительно можно будет разделить дивизию на три десятка отрядов и каждому из отрядов выдать отдельный маршрут с тем чтобы мы потом собрались вместе в какой-то точке по истечении скажем трех дней. Часть отрядов конечно наткнётся на немцев и вероятно погибнет, но большая часть дивизии сможет просочиться к фронту.

До прилёта немецких бомбардировщиков мы успели добраться до железки, подорвать её в 5–6 разных местах и даже начать работы по полному демонтажу рельс и шпал, как с востока с воем на нас налетело четверо бомбардировщиков.

По команде народ лёг вдоль не повреждённых железнодорожных полос, растянувшись на пару километров или в ямках и оврагах неподалеку, а пулеметчики снова попробовали отогнать самолёты редким, но метким огнем.

Немцы быстро сбросили на нас четыре десятка бомб и улетели.

Или закончились бомбы или поступил приказ перестать курочить важную транспортную артерию.

К сожалению, наши пулемёты не смогли достать противника, но и лётчики Люфтваффе с большой высоты тоже не продемонстрировали чудес меткости: только семь бомб легли более-менее в цель, убив десяток бойцов и ранив ещё столько же. Ну и создали заодно своим инженерным войскам дополнительную работу в дальнейшем с восстановлением железнодорожного полотна.

Едва самолеты улетели, бойцы с матами и нецензурной бранью встали, отряхнулись, начали хоронить погибших, а меня снова позвали на совещание командиров.

— Не уверен, что километр железнодорожного пути хорошая цена за пятьдесят бойцов. — ворчал недовольный генерал.

— Сейчас немцы рвутся к Ленинграду, товарищ комдив. Каждый день там на Востоке гибнут тысячи, десятки тысяч наших товарищей, замедляя наступление врага. — ответил я жёстко. — Но вы правы в том, что нам нельзя передвигаться днем. Слишком заметны сверху.

Сейчас до темноты нужно максимально закончить разбор железнодорожных путей, немного отдохнуть и ночью двинуть к складам округа. К утру добраться, захватить их и спрятаться внутри до вечера. Там мы, партизаны, скорее всего расстанемся с вами.

Дальше вам тоже лучше делать ночные маршброски, днем прячась в лесных массивах, иначе немцы быстро уничтожат вас с самолётов, и до фронта добраться не успеете.

На том и порешили. Других годных идей все равно никто придумать не смог.

Поздно вечером когда уже совсем стемнело, на нас выскочили эсэсовцы в количестве до трёх сотен солдат.

Возможно они были не в курсе того что мы успели неплохо вооружиться на дивизионном складе или просто перли в атаку с наглостью удачливых юберменшей.

Их загодя заметили расставленные вдоль железки патрули, и несколько метких очередей из пулемётов и множество выстрелов из мосинок заставили эсэсовцев беспорядочно отступить и скрыться, оставив на дороге четыре дюжины стонущих или бездыханных тел.

— Бердыев, — крикнул я, — комрадов из СС проконтролировать, трофеи прибрать, одежду снять про запас.

— Есть, тащ старшина, — козырнул сержант и рванул с первым отделением на разбор трофеев.

— Старшина, — рыкнул генерал. — нам трофейные пистолет-пулеметы для войны тоже пригодятся.

Я хмыкнул:

— Так отправьте своих трофейщиков, товарищ комдив, пока Бердыев всё не прибрал.

Генерал скомандовал дивизионной разведке разжиться немецким автоматическим оружием, а заодно посмотреть куда делись отступившие фрицы. Совсем убежали или затаились где и ждут возможности ударить нам в спину.

Еще час до заката мы уже вяло продолжали ковырять железную дорогу и собирались силами для ночного броска.

Встали на марш едва совсем стемнело.

Перед отходом я велел отделению сержанта Бровкина переодеться в немецкую форму и остаться контролировать развороченную железную дорогу, пресекая любые попытки немцев её отремонтировать в течение хотя бы пары суток, затем двигаться вдоль колеи западнее и повреждать или по возможности уничтожать все поезда идущие на Восток.

Задание самоубийственное, но немецкая форма и наглость какое-то время позволят им продержаться. А там… никто не живет вечно.

Перед отправкой сержанта и его команды я выдал ему следующую инструкцию: