Меткий стрелок. Том IV (СИ) - Вязовский Алексей

— Благодарю, месье Фон Клауц, — покачал головой я. — Но, боюсь, сегодня кофе у меня уже льется из ушей. Я бы предпочел перейти непосредственно к делу, если вы не возражаете. У вас, кстати, замечательный английский. Прямо удивительно, как все свободно говорят на нем при дворе.

— Далеко не все, но у нас часто бывают посетители из Туманного Альбиона.

Генриз сел за стол, по барабанил пальцами по столешнице, как бы в раздумьях.

— Что ж, граф… Ваши приключения в Америке, необыкновенное восхождение, да связь с таинственным провидцем… все это вызывает определенный интерес в наших кругах.

Он сделал паузу, словно ожидая моей реакции. Я лишь молча смотрел на него, не давая ему ни малейшего повода меня вовлечь в беседу.

— Вы ведь много путешествовали, не так ли? — продолжил он. — Бывали в России? Встречались ли с высокопоставленными персонами в Санкт-Петербурге? А в Москве? Ваша биография, граф, вызывает множество вопросов, ответы на которые были бы весьма полезны.

Беседа развивалась в странном, неуловимом ключе, словно он пытался выудить из меня информацию, не задавая прямых вопросов. Его слова были обтекаемыми, намеки — туманными, но общая канва была предельно ясна: он пытался выведать мою биографию, связи, истинные цели. Я чувствовал, как внутри меня нарастает раздражение. Мне не нравилось, когда меня пытались водить за нос.

— Прошу прощения, месье Фон Клауц, — произнес я, резко обрывая его. — Но к чему все эти расспросы? И кто вы вообще такой, чтобы задавать мне подобные вопросы? Я был приглашен к кайзеру, а не на допрос.

Генрих тяжело вздохнул, наклонился, открыл ящик стола и, извлекая из него небольшой кожаный кошелек, выложил на стол массивную полицейскую бляху. Она блеснула в тусклом свете, отбрасывая блики на сукно. На ней был выгравирован прусский орел, а под ним — надпись: «Королевская прусская тайная полиция».

— Генрих Фон Клауц, капитан, начальник прусской тайной полиции, — произнес он, его голос стал жестким, официальным. — Как вы понимаете, я поставлен на эту должность защищать императорскую фамилию, проверять людей, которые имеют доступ к Кайзеру. Именно поэтому меня заинтересовала ваша персона и личность господина Менелика, который, по моим данным, — тут Генрих открыл другой ящик, вытащил из него тонкую папку, перевязанную бечевкой, — весьма похож на нью-йоркского актера Калеба Эшфорда.

Мое сердце ухнуло куда-то в пятки. Вот оно! Вот чего я боялся больше всего. Если у него в папке есть фотография Калеба, я сгорел синим пламенем. Все мои планы, вся моя тщательно выстроенная мистификация рухнут в одночасье. С огромным трудом я сохранил на лице невозмутимое выражение, лишь слегка приподнял бровь, стараясь изобразить легкое удивление.

— Неужели? — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично.

Генрих внимательно посмотрел на меня, его взгляд был прямым, пытливым.

— Что вы на это скажете, граф?

— Скажу, что это ложь, — ответил я, и в моем голосе прозвучала уверенность, которую я не чувствовал. — Это все инсинуации наших завистников. Ну же, открывайте папку. Если у вас есть такие «данные», то покажите их.

Я был готов к худшему. Генрих медленно, почти демонстративно развязал бечевку, открыл папку, и мой взгляд мгновенно скользнул по ее содержимому. Там не было фотографии!

Я едва сдержал вздох облегчения. В этот момент я почувствовал себя игроком, который поставил все на кон и выиграл. На лице непроизвольно появилась легкая, торжествующая улыбка.

— Донесение агентов? — спросил я, указывая на несколько строк в шапке документов, напечатанных мелким шрифтом. — И это все, что у вас есть⁇

Генрих кивнул, его лицо было слегка растерянным.

— Да, это краткое донесение немецкого консула из Нью-Йорка об альбиносе-негре, который…

— Которых десятки, а может быть и сотни в Штатах! Думаю, ваши измышления оскорбительны, месье Фон Клауц, — произнес я, резко вставая со стула. — Мой провидец — это святая, отмеченная духами фигура, а не бродячий актер! Мы сегодня же покинем Берлин. И будете сами объясняться с Кайзером и его августейшей супругой, почему столь важные гости, приглашенные лично к их двору, были так оскорблены.

Этим я сломал Генриха. Его лицо, до этого надменное, мгновенно утратило всякую самоуверенность. Он вскочил, начал лебезить, его слова путались, а взгляд бегал по комнате, словно он искал поддержки.

— Граф, граф, прошу вас! — произнес он, его голос был почти умоляющим. — Мои глубочайшие извинения! Возможно, я был… излишне ревностен в исполнении своих обязанностей. Я не хотел оскорбить вас.

Он еще раз предложил кофе, его тон был уже совершенно иным — заискивающим, умиротворяющим. Пришлось все-таки пить бодрящий напиток, делая вид, что я отхожу от гнева.

— Прошу вас, не торопитесь с отъездом, — продолжал тем временем начальник тайной полиции, стараясь придать своему голосу максимально убедительный тон. — Я прекрасно понимаю, что вы, возможно, верите в мистические явления. Сам я, признаться, склоняюсь к идеям материализма, но если господин Менелик не представляет угрозы для августейшей семьи, то я не буду препятствовать проведению сеанса. Наоборот, я готов оказать всяческое содействие.

Поняв, что кнут не сработал, Генрих включил пряник. Его взгляд стал более дружелюбным, а в голосе прозвучало нечто, что можно было истолковать как искреннее предложение помощи.

— Я знаю, что вы направляетесь в Россию, граф, — произнес он, слегка придвинувшись ко мне. — И готов оказать вам любую помощь в столице. Я знаю, насколько жесток мир русской аристократии, насколько сложно пробиться там без поддержки. Если понадобится какая-либо помощь, наше посольство и круги русских немцев будут в вашем распоряжении.

Он сделал паузу, затем добавил, словно читая мои мысли:

— Я знаю, что вы богатый человек, поэтому не предлагаю вам денег. Но любая другая помощь, любые контакты, любые сведения — все это будет в наших силах. Разумеется, мне бы хотелось договориться… о минимальной взаимности. Возможности также обращаться к вам по нужным мне вопросам.

Я слушал его внимательно, и внутри меня возникло четкое, недвусмысленное ощущение: меня вербуют. Тайная полиция, увидев во мне потенциально полезного человека, решила использовать визит в Россию в своих целях. Это было вполне логично, и я, честно говоря, ожидал чего-то подобного. Вопрос был лишь в том, соглашаться или нет.

— А пломбированный вагон будет? — спросил я вслух, и тут же рассмеялся, не в силах сдержать нахлынувшие воспоминания о той, прошлой жизни.

Это вызвало недоумение Генриха. Он смотрел на меня, его лицо выражало полное непонимание.

— Простите, граф, что вы сказали? — спросил он. — Пломбированный… вагон?

— Это шутка «для своих», — объяснил я туманно, стараясь сохранить загадочный вид. В его глазах я увидел, как мои акции в «мистической составляющей» моей личности резко выросли. Говорит непонятно, смеется невпопад… Явно не от мира сего.

— Хорошо, месье Фон Клауц, — произнес я, протягивая ему руку. — Я согласен. Давайте установим канал связи. Надеюсь, у вас есть какие-то коды, которыми я могу пользоваться?

Генрих с облегчением выдохнул, его лицо расцвело в улыбке. Коды, тайные послания — это все ему было понятно! Он пожал мне руку, его взгляд был полон удовлетворения.

Воздух в малой гостиной дворца Шарлоттенбург был пропитан ароматами дорогих сигар и дамских духов и чем-то еще тяжелым, почти осязаемым — ожиданием. Шелковые штофные обои, темный резной дуб панелей и портреты предков в золоченых рамах создавали ощущение не просто богатства, но многовековой, давящей истории. Я тщательно выбирал это помещение — с хорошей акустикой, без лишних окон, которые могли бы отвлекать. За час до сеанса я лично прошелся по комнате, проверил расстановку мебели, убедился, что наш специальный столик стоит в нужном месте. Я приказал задрапировать все зеркала темным бархатом — старый, парижский трюк, усиливающий ощущение таинственности и отсекающий лишние отражения, которые могли выдать случайным движением работу педалей.