Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Плавно покачиваясь, тяжелая карета лениво разрезала сугробы Невского проспекта. Медная жаровня с углями, тлеющая под ногами, наполняла салон теплом. В воздухе витал запах кожаной обивки и тонких духов Варвары Павловны. Впрочем, этот комфорт никак не помогал унять тревогу. Смутная заноза прочно засела где-то под ребрами.

За узким окном проплывали величественные фасады дворцов, а внизу, спасаясь от злого ветра, жались в воротники сутулые фигуры прохожих. Нынешнее мое положение слишком уж напоминало бег по тонкому невскому льду. Напряжение конструкции росло с каждым метром: один неверный расчет или трещина — и черная вода сомкнется над головой, не оставив даже пузырьков воздуха.

Расклад выходил паршивый. С одной стороны — Екатерина Павловна, бешеная валькирия, намеренная въехать в историю верхом на медном звере индустриализации. Ее заказ на тверской завод явно перерос масштаб каприза скучающей принцессы, превратившись в политический манифест, автором которого, по иронии судьбы, стал я. С другой стороны нависала Мария Федоровна. Мудрая и опасная Вдовствующая императрица видела во мне угрозу династии, и, хотя вензель мне пожаловала, с прицела своего материнского инстинкта не спускала. А где-то посередине, в вязком болоте сенатской бюрократии, застряло мое обещанное дворянство.

«Недобарон» — так окрестил меня Толстой. И в этой шутке яда было больше, чем юмора. Влияние, доступ ко двору, статус — все имелось, однако без бумаги с гербовой печатью я оставался удачливым выскочкой. Фигурой, которую при необходимости смахнут щелчком пальцев.

И теперь маршрут вел к Юсуповым, людям, купившим мое время и, возможно, душу ради спасения угасающего рода. Очередная интрига, еще одна петля на шее.

Сидевшая напротив Варвара оживленно перебирала стопку счетов из мастерской, словно пытаясь отгородиться цифрами от реальности.

— … Поэтому полагаю, нам стоит заказать партию уральских аметистов, пока цены не взлетели к весне. Илья утверждает, что они нынче в моде, особенно темные, глубокие… Григорий Пантелеич, вы здесь?

Я моргнул, выныривая из мрачных дум.

— Простите, Варвара Павловна. Задумался. Аметисты берите. И передайте Илье: пусть на огранке не экономит.

Посмотрев на меня с пониманием, она вздохнула. Прекрасно знала, в каком котле я варюсь.

— Тяжелый день?

— Тяжелый месяц, — усмехнулся я, поудобнее перехватывая трость. — Скажите лучше, Варвара, что за фрукт этот молодой князь? Борис Николаевич? К кому мы, собственно, едем? Портрет я видел, легенды слышал, но мне нужна фактура. Живой человек.

Отложив бумаги, она приняла торжественный вид, словно собиралась разгласить государственную тайну.

— О Борисе? — голос ее упал до шепота, хотя слышать нас мог только Иван на козлах, да и тот был глух ко всему, кроме лошадей. — В свете болтают разное. Но все сходятся в одном: он… неудобный. Не по годам взрослый.

— В каком смысле? Золотой мальчик, пресыщенный деньгами, которому скучно жить?

— Если бы, — она отрицательно качнула головой. — Совсем наоборот. Видите ли, Григорий Пантелеич, Борис Николаевич — фигура штучная. Ему шестнадцать, но он с пеленок кавалер Мальтийского ордена. Потомственный командор ордена святого Иоанна Иерусалимского.

Я присвистнул. Мальтийский орден. Наследие императора Павла. Александр эту тему недолюбливал, стараясь задвинуть подальше, зато статус командора — вещь серьезная. Это же не цацка на шею, а принадлежность к древней, наднациональной корпорации, надежный щит.

— Его крестным был сам Павел Петрович, — продолжала Варвара. — И, говорят, передал мальчику часть своего… темперамента. Борис Николаевич никого не боится. Рубит правду и в свете, и даже в разговорах с императорской семьей.

— Дерзит монархам? — бровь сама поползла вверх. — И голова до сих пор на плечах?

— На плечах. Потому что он — Юсупов. И крестник Павла. Рассказывают, однажды Александр Павлович спросил его мнение о выправке гвардии. А Борис, мальчишка совсем, ответил: «Красиво, Ваше Величество. Жаль только, что война — это не танцы. Там шаги не считают». Император поморщился, свита ожидала грозы, а Борис стоял и смотрел прямо. Другого бы сослали в деревню учить устав, ему же — ничего. Есть у него какое-то право…

Она замолчала, провожая взглядом заснеженные деревья за окном.

— При этом странностей хватает. Живет во дворце, где золота больше, чем в ином императорском имении, а сам одевается просто, ест простую кашу. Роскошь ненавидит, считает ее пылью в глаза.

— А Архангельское? — вспомнил я. — То имение под Москвой, которое родители покупают, чтобы устроить там рай для него?

Уголок рта Варвары дрогнул в улыбке.

— По секрету, Григорий Пантелеич… Он его на дух не переносит. Ездил туда с отцом осенью, осматривал парк, дворец. Вернулся мрачнее тучи. Заявил: «Очередной музей. Колонны, статуи, фонтаны… Жить-то там где?». Называет усадьбу «памятником тщеславию». Родители строят рай, а он мечтает о деле. О чем-то настоящем.

Интересная картинка. Вместо изнеженного барчука передо мной силуэт человека, которому тесно в рамках сословия и эпохи. Одиночка, ищущий смысл там, где остальные ищут удовольствия, он подозрительно напоминал мое собственное отражение в зеркале.

— Любопытный экземпляр, — пробормотал я, поглаживая большим пальцем спину саламандры на трости.

С ним придется говорить, как равный с равным. Как мужчина с мужчиной.

Карета свернула в ворота Юсуповского дворца. Едва лакеи в ливреях распахнули двери, я вышел на мороз, поправил воротник и окинул взглядом величественный фасад. За этими стенами меня ждал пациент, Личность. Предстояло подобрать ключ, иначе сделка с Юсуповыми не состоится.

— Идемте, Варвара Павловна. — Я подставил ей руку. — Посмотрим на этого командора.

Миновав парадный вестибюль, мы последовали за дворецким вглубь дома.

Нас провели сквозь парадные залы. Каждый из них кричал о богатстве, способном потягаться с Зимним дворцом: зеркала в золоченых окладах, вазы в человеческий рост, полотна старых мастеров… Однако наш путь лежал мимо этой музейной роскоши — в семейное святилище, Малую гостиную, где Юсуповы укрывались от посторонних глаз.

Стоило тяжелым дверям бесшумно разойтись в стороны, как открылась мизансцена.

Князь Николай Борисович, устроившись в глубоком кресле у камина, делал вид, что поглощен книгой в сафьяновом переплете. Княгиня Татьяна Васильевна, нервно комкавшая кружевной платок у окна, при нашем появлении нацепила маску радушной хозяйки. А у рояля, лениво перебирая клавиши одной рукой, замер юноша.

Борис Юсупов.

Возвышаясь над отцом, он казался натянутой струной — худоба, свойственная либо быстро растущим подросткам, либо людям, которых изнутри пожирает пламя. Простой темно-синий сюртук без шитья смотрелся на наследнике богатейшего рода эдаким вызовом, демонстративным плевком в сторону придворной мишуры. Тонкие, аристократичные черты бледного лица портила застывшая в уголках губ усталая ирония — маска, приросшая к коже. На лацкане — крест.

Клавиши замолчали. Выпрямившись, князь уставился на меня острым взглядом, совсем не детским. Он прекрасно понимал расклад. Ждал очередного шарлатана, выписанного перепуганными родителями для «снятия порчи» или прописывания клистиров на рассвете. Скука в его глазах прикрывала глухую оборону загнанного в угол волчонка, готового, тем не менее, перегрызть глотку любому, кто подойдет слишком близко.

— Добрый вечер, — я обозначил поклон — не глубокий, придворный, а сдержанный жест. — Ваше Сиятельство. Княгиня.

Повернувшись к юноше, я перехватил трость поудобнее. Варвара быстренько поздоровалась, поклонилась и умчала с каким-то дородным дядькой — видимо юсуповский управляющий.

— Князь Борис Николаевич. Рад встрече.

Ни блокнота, ни очков, ни просьб подойти к свету. Я стоял и изучал его, как ювелир изучает сложный камень перед резкой.

Борис, ожидавший привычного спектакля с щупаньем пульса и осмотром языка, удивленно вскинул бровь.