В руках у него была алюминиевая кружка с крепким сладким чаем, два куска серого хлеба, сложенные один на другой, и жестяная миска с тёплой, уже начинающей схватываться кашей. Сверху он ещё умудрился притаранить тонкий ломоть масла, завёрнутый в мятый клочок бумаги.
— Держи, Валер.
— Спасибо.
Он кивнул в сторону Шмеля, который так и лежал у стены под одеялом, бледный, мокрый после ночи, но уже не метавшийся в бреду и не скрипевший зубами сквозь боль.
— Ну как он?
— Надеюсь, худшее позади.
Шмель спал. Остаток ночи для него выдался непростым, и сейчас этот сон был лучшее, что могло произойти. Дышал он всё ещё тяжело, но уже ровнее, без того рваного сипа, от которого ночью казалось, что каждый следующий вдох может стать последним.
Я прямо сейчас есть не стал. Только взял кружку, чувствуя, как горячий металл припекает пальцы, и поставил миску рядом на ящик.
— Дверь прикрой, — сказал я.
Шкет прикрыл и остался стоять. Просто смотрел прямо, ждал.
— Слушай сюда. Если ночью двинем Шмеля, то через дыру. Это ты и так понял. Но не когда попало. Сразу после отбоя. Как только корпус притихнет. Запомнил?
— Запомнил.
— И языком не звени, — сказал я. — Я уже остальным пацанам сказал, чтобы тоже помалкивали. Даже если шёпотом, всё равно могут услышать. Так что в это время будь как штык. Будем вдвоём делать.
— Я не Клёпа, чтобы трепаться, — малой хмыкнул.
— Вот и хорошо, — сказал я. — Иди. За еду — ещё раз спасибо.
Он развернулся сразу и вышел так же тихо, как вошёл.
Когда дверь за ним закрылась, я ещё несколько секунд сидел на месте. Тут важно было не переиграть. Никакого «только ты знаешь» — метки для дебила, на которой крупно написано: слей меня и спалишься. Просто рабочая версия внутри уже почти общего плана. Пусть у него в голове это ляжет как обычное дело, а не как флажок.
Следом зашёл Очкарик. Очки сидели криво, сам он не выспался, но глаза уже работали. Из всех он как раз был самым опасным, потому что мозги работали в правильном направлении.
— Садись, — сказал я.
Он не сел. Остался стоять.
— Как хочешь. Если ночью поведём Шмеля через дыру, то не сразу. После обхода дежурной. Раньше смысла нет, слишком шумно.
Очкарик чуть нахмурился.
— После обхода?
— Да. Когда в корпусе всё устаканится.
Очкарик молчал, но я видел, как у него в голове всё сразу встаёт в схему. Он всегда так делал. Даже когда не спорил, всё равно сначала сам раскладывал внутри по полкам.
— Запомнил?
— Да.
— Тогда иди. И смотри, чтобы эта мысль не пошла гулять дальше тебя. Я уже остальным пацанам сказал, чтобы тоже помалкивали. Так что в это время будь как штык. Будем вдвоём делать.
Очкарик коротко кивнул и вышел. Здесь было то же самое: я давал другое окно внутри общего маршрута. Если Шкет — это скорость и нюх, то Очкарик — это голова. А голова иногда течёт потому, что решила сама сыграть в большую игру. И вот это мне как раз ещё предстояло проверить.
Клёпу я вызвал третьим.
Он вошёл с таким видом, будто я вызвал его на допрос. Дверь за собой прикрыл слишком аккуратно, потом сразу глянул на меня, на Шмеля у стены, на пол, на ящик — куда угодно, только не в одну точку надолго.
— Сядь, — сказал я.
Этот сел сразу. Слишком быстро, будто боялся опоздать подчиниться и этим уже вызвать лишние вопросы.
— Слушай внимательно, — сказал я. — Если ночью будем двигать Шмеля через дыру, то в полночь. Когда совсем утрясётся.
Клёпа быстро кивнул.
— Понял, Валер.
— Повтори.
— Ближе к полуночи делаем…
— Вот и держи это при себе, — сказал я. — Я уже остальным пацанам сказал, чтобы тоже помалкивали. Так что в это время будь как штык — понесём с тобой вдвоём.
Клёпа снова закивал. Я смотрел на него чуть дольше, чем на остальных. Клёпа это выдерживал плохо. С каждым лишним мгновением под моим взглядом он начинал ёрзать всё сильнее, хотя сам себя одёргивал и пытался сидеть ровно. Вот в этом он и был весь: даже не гнилой по умолчанию, а слабый, не выдерживающий давления.
— Иди, — сказал я. — И Копыто дёрни, пусть заглянет сюда.
Клёпа вскочил почти сразу. Вышел быстро, не оглядываясь. Я ещё несколько секунд смотрел на закрытую дверь.
Клёпа был самый скользкий. Не потому, что обязательно продаст. А потому, что именно такие чаще всего текут уже просто потому, что их правильно прижали, напугали или пообещали, что если сейчас шепнуть куда надо, дальше их не тронут.
Кроме установки капкана, были у меня и другие задачи, скажем так, навеянные минувшей ночью.
Копыто пришёл быстро. В дверях даже не задержался, ввалился внутрь, плечом чуть не зацепил косяк, глянул на Шмеля у стены — и впервые за всё время реально сбился с шага.
Не каждый день в нашем сгоревшем складе лежит браток, да ещё при стволе. Копыто коротко перевёл взгляд на меня.
— Ну? Ломать кого будем, Валер?
— Пока никого, — сказал я.
Его сразу перекосило.
— Опять сторожить?
— Держать порядок.
Копыто шумно выдохнул и уставился на меня так, будто я специально издеваюсь. Для него «порядок» без драки был почти как суп без соли: вроде еда, а в чём смысл. Но мне нужны были не красивые силовые заходы. Следовало не дать нашей же дыре разойтись шире.
— После Фантика младшие по одному больше не ходят, — сказал я. — Вообще. Сортир, умывальня, столовка, двор — только парами. Кто пошёл один — возвращай на базу.
— Детский сад, — зло буркнул Копыто. — Но задачу понял.
— Мне второй Фантик не нужен, — повторил я.
— Ладно, сделаю…
Он развернулся и пошёл к двери.
Последним зашёл Игорь. Он вошёл, прикрыл за собой дверь и остался стоять.
— Ну, — сказал он. — Мне что?
— Сегодня ночью никуда не лезешь. Останешься в корпусе.
Он сразу помрачнел, будто заранее ждал чего-то такого и всё равно надеялся, что обойдётся.
— Это ещё почему?
— Потому что если меня не будет, ты будешь держать здесь порядок.
Он молчал, и по лицу было видно, что услышал он не только задачу. Услышал и то, что я его не беру в главный расклад. Игоря это било по самолюбию.
— То есть ты опять наружу, а я тут за няньку? — спросил он глухо.
— Нет, — сказал я. — Ты тут за меня, пока меня нет.
Разницу между «нянькой» и «за меня» он понимал. Просто сейчас ему эта разница не нравилась.
— Понял, — сказал он.
Игорь принял задачу, но внутри всё ещё спорил с ней. Всё ещё хотел рвануть не туда, куда велели, а туда, где у него болит.
Я смотрел на него ещё секунду. Игорь не был крысой или слабым. Не был он и продажным. Но именно поэтому с ним было сложнее всего.
Игорь на миг задержался у двери, будто хотел ещё что-то сказать. Но не сказал. Только вскинул подбородок и вышел.
Я ещё несколько секунд сидел молча. Игоря я не проверял как остальных. Его нельзя было ловить на той же нитке. Не тот человек. Но и брать его с собой сейчас было нельзя. Слишком горячий — сорвётся, если увидит хоть тень следа. Поэтому я оставил его внутри.
Теперь оставалось самое неприятное — ждать.
Шмеля я никуда вести не собирался. Вся эта история сейчас была про то, в какое окно наружные дёрнутся. Дыра в заборе была одна, и в этом как раз была вся соль. Мне не нужно было бегать, как идиоту, по пяти точкам. Нужно было сидеть у одной и смотреть, когда возле неё обозначится чужой интерес.
После отбоя я уже был на месте.
Земля у забора тянула сыростью после прошедшего дождя, забор чуть поскрипывал от ветра. Я вжался в темноту и просто слушал. Если наружные полезут сейчас — течь пошла через Шкета. Если после обхода дежурной — через Очкарика. Ну а ближе к полуночи — через Клёпу.
Я сидел, чувствуя под ладонью сырую землю, и вслушивался в тишину, и от этой тишины внутри только сильнее натягивалось.
Ждать я не любил. Но иногда ждать — это тоже работа.
Я не шевелился. Только чуть сменил упор ладони в землю и снова замер. За забором было пусто. Ни шагов по той стороне, ни шебуршания, ни нервного кашля.
