Большой концерт (СИ) - "Д. Н. Замполит"

К моменту, когда я смог вытащить новую жертву, дверь в офицерскую комнату распахнулась и оттуда выбрались потрясенные обер-офицеры, представившиеся мне как подпоручик Иванов и прапорщик Чебыкин. Они бросились ко мне на помощь.

— Пропал караул! Как же посты менять⁈ — повторял как заведенный Иванов.

— Ведь в последнюю минуту из кордегардии вышел. Задержись я на минуту и лежал бы вместе со всеми, — твердил снова и снова Чебыкин, подсобляя мне отвалить в сторону кирпичную глыбу, чтобы добраться до стонущего рядового.

Мы хватали под руки и под ноги спасенных — с разбитыми головами, с переломами, утыканных щепой как кинжалами — и носили их в офицерскую уборную и людскую. Сквозь окна в стеклянных зубьях врывался ледяной воздух, а на улице крепкий мороз! Но, по крайней мере, здесь легче дышать и можно промыть раны из лопнувшей трубы водопровода. Я не сомневался, что с минуту на минуту в Парадный двор прибудут пожарные кареты, а вместе с ними и санитары.

Первыми появились цесаревич и его брат Владимир, они спустились вниз в сопровождении лакеев, серьезно добавив освещения. Иванов и Чебыкин бросились к ним.

— Что с Государем⁈

— Жив-жив, — успокоил их Александр и обратился к брату: — Преображенцев нужно вызвать, чтобы сменить караулы.

Великий князь Владимир Александрович стоял с вытаращенными глазами, не в силах отвести взгляда от жуткой картины, его сотрясала дрожь, но он взял себя в руки.

— Я хочу помочь Белому генералу!

— Ваше высочество! — возразил я. — Это опасно. Завал может рухнуть ниже. Помощь преображенцев не помешает. И госпитали… Нужно известить лазареты, чтобы готовились к приему раненых.

— Не спорьте! Скажите, что делать.

Он потянулся к ближайшему телу, но отдернул руки — гвардеец лишился головы, помогать уже поздно. Царского сына чуть не вывернуло наизнанку.

— Сюда! — позвал я, обнаружив живого.

Вместе с великим князем мы начали разгребать обломки, чтобы добраться до звавшего на помощь, очнувшегося финляндца.

— Терпи, братец, терпи! — приговаривал я, ломая ногти и занозив ладони.

Вытащили. Донесли до других спасенных. После этого великий князь незаметно исчез.

— Вот сучонок, белоручка! Командир гвардии, каб цябе трасцa! Не спи, Миша, вон еще человек!

Мне на помощь подоспел казачий урядник, и мы выволокли из провала очередного раненого — молодого солдата с залитой кровью головой и раздробленными ногами.

— Матери… матери не говорите, вашество, — еле слышно шептал он, пока мы тащили его на улицу.

— Молчи, браток, — я отводил глаза от белеющих среди лоскутов ткани осколков костей, — береги силы.

— Ма…ту… — он вздрогнул и вытянулся, как на плацу.

— Преставился, бедолага, — потащил урядник с головы папаху с красным шлыком.

Я приложил пальцы к жилам на шее — жизнь уходила из этого некогда сильного человека, глаза стекленели…

— С-с-сука… А Ильич еще портрет его на столе держал!

Дядя Вася еще долго и тоскливо матерился, особенно при виде новых жертв или раненых.

Операция спасения вскоре превратилась в нечто подобное испытанному на Зеленых Горах под Плевной — в набор сменяющих друг друга картинок.

Вот в Парадный двор под тревожный звон колоколов влетают пожарные кареты, и дворцовые пожарники с отблесками на медных касках чадящих керосиновых факелов бегут на помощь. Вслед за ними торопятся санитары с повязками Красного Креста на рукаве.

Вот пошла эвакуация спасенных в Парадный двор — их выносят на платформу или сразу грузят в санитарные фургоны, а застывший как статуя часовой у будки в тулупе с поднятым воротником, взяв ружье на караул, смотрит прямо перед собой, не смея скосить глаза, чтобы понять, кто из товарищей уцелел. Он так и стоит — час, другой… Смены не будет. Некому его заменить.

Вот зажигаются газовые лампы и становится очевидной нелепость версии, что взрыв произошел из-за утечки газа — такие разговоры уже идут, но я помалкиваю со своими догадками.

Вот появляется генерал-адъютант Гурко с преображенцами, они пытаются сменить на посту финляндцев, но те категорически отказываются покидать посты без команды караульного начальника. Их смена давно закончилась, они ждут своего разводящего, но он не придет — фельдфебеля разорвало на куски, его опознали лишь по нашивкам, а дежурные офицеры куда-то пропали. Больше всех упорствует Абакумов, которого просят отдать знамя:

— Не уступлю своего знамени другому полку!

Офицеры-преображенцы смеются, щедро кладут деньги на подоконник близь его поста.

Вот появляется в фуражке и шинели с пелериной император — почти через три часа после взрыва. Он выглядит совершенно убитым, с трудом узнает меня в перепачканном до крайности и порванном мундире, с покрытой известковой пылью головой, с грязными разводами на лице.

— Кажется, что мы ещё на войне, в окопах под Плевной, Михаил! Они погибли из-за меня, — он с трудом выдавливает из себя слова.

— Да, это война! Террористы объявили нам войну, Государь. И ужаснее всего, что они прячутся под личиной добрых людей. Главную гауптвахту взорвал ваш работник. А ведь он был часто рядом с вами. Что если бы бросился на вас с топором или молотком? * Или выстрелил из револьвера?

* * *

С молотком в руках Халтурин столкнулся с царем один на один в кабинете, где вешал картину, но ему не хватило смелости нанести удар

— Миша, что ты такое говоришь⁈ — с ужасом восклицает мой дядя, граф Адлерберг.

Дворцовая служба — это его епархия, и он несет как министр Императорского Двора прямую ответственность за случившееся несчастье. Разбаловал он своих людей. Я не понимаю, куда смотрели охрана и вся жирующая при Дворце челядь. Так и хочется пройтись кулаком по их зажравшимся мордасам!

— Это был динамит, у меня нет сомнений. Эпицентр взрыва в подвале, в комнате прислуги или мастеровых. Думаю, личность преступника можно установить очень быстро, — говорю я, не открывая все карты.

— Михаил, туг’кмены подождут. Займись этим делом. Смег’ть моих солдат не должна остаться неотмщенной, — отвечает царь, картавя сильнее обычного, когда говорит по-русски.

Я вздрагиваю: к лицу ли боевому генералу заниматься жандармским сыском? Но тут мой взгляд падает на солдатский георгиевский крест на груди израненного знаменщика финляндцев. Его выкопали из-под завалов, и сейчас он, весь в бинтах, собирается доставить знамя во дворец шефа полка великого князя Константина Николаевича. Он честно выполняет свой долг, как положено солдату. Смею ли я уклониться перед лицом такой самоотверженности?

Тело колотит дрожь — меня трясет не то от холода, не то от переживаний. Непонятно откуда появившийся Дукмасов накидывает на меня бурку и, обнимая как ребенка, уводит подальше от этого царства смерти — в казармы лейб-гвардии казачьего конвоя. Мы будем пить всю ночь и петь старинные донские песни, поминать павших и думать о живых.

«Всколыхнулся, взволновался, православный тихий Дон, И послушно отозвался на призыв Монарха он!» — душевно выводят казаки, а я плачу и плачу, словно слезы питаются выпитым мною ромом.

* * *

Траурная процессия из одиннадцати гробов, украшенных цветочными гирляндами и увенчанных касками с гренадами, медленно двигалась по улицам Петербурга в сопровождении высших чинов государства. По пути следования траурного кортежа были построены шпалерами полуроты и эскадроны от всех частей гвардии и Петербургского округа. Публика добивалась чести прикоснуться хотя бы к кистям гробов безвинно убиенных солдат — десять погибли во время взрыва, один скончался в больнице. Еще пятьдесят три жертвы оставались в лазарете.

На беду, приключившуюся с финляндцами, казалось, откликнулась вся страна, пожертвования лились широкой рекой, и капитал в пользу пострадавших достиг уже многих тысяч. Высочайшим распоряжением были обеспечены семьи убитых и раненых.