Тишина.
И сквозь неё — звук. Далёкий. Едва различимый. Гул. Не машина, не голоса — что-то другое. Много голосов сразу? Музыка?
— Туда, — сказала Дуся. И пошла — не побежала, пошла, уверенно, бесшумно, будто точно знала куда.
— Откуда она знает? — прошептала Алёна стоящей рядом Синицыной. — Она что — тоже инопланетянка как наша Ирия Гай?
— Не знаю, — прошептала та в ответ. Поправила очки. — Вот только Ирия Гай — добрая инопланетянка, а это… — она не закончила.
— Дуся Кривотяпкина — Весельчак У?
Они двинулись за Дусей. Через переулок, через арку — низкую, с осыпающейся штукатуркой, — через какой-то двор с мусорными баками. Облезлая кошка шарахнулась из-под ног, сверкнув глазами. Пахло сыростью, гнилью, чем-то кислым.
Дуся шла впереди. Остальные за ней — топая, задыхаясь, спотыкаясь в темноте. Она ни разу не оглянулась. Ни разу не замедлилась.
Ещё один поворот. Ещё один переулок — узкий, приходилось идти по двое. Стены давили с боков, небо над головой — узкая полоска черноты с редкими звёздами.
Звук становился громче. Гул голосов. Музыка — точно музыка, что-то духовое, бравурное. И свет — впереди, в конце переулка. Не жёлтый фонарный. Другой. Оранжевый. Живой. Пляшущий.
Пожар?
Они вырвались из переулка — и замерли.
Площадь ударила по глазам. Так бьёт солнце, когда выходишь из тёмного подвала. Только это было не солнце. Это был огонь. Сотни огней.
Факелы горели вдоль площади — настоящие, живые, с языками пламени, которые плясали и рвались к небу. Они торчали из железных держателей у стен, и стены эти — старые, потемневшие от веков — превращались в декорации к сказке. Дома с башенками, со шпилями, с узкими окнами и лепниной под крышами. Дома, которым было лет триста, или пятьсот, или тысяча — они стояли вокруг площади, и огонь танцевал на их каменных лицах.
Толпа. Люди — сотни, тысячи. Они двигались, смеялись, пили из высоких стеклянных бокалов что-то дымящееся. Гул голосов сливался в сплошной гомон. Где-то справа играл духовой оркестр — трубы, валторны, что-то бравурное. Где-то слева пели хором — нестройно, пьяно, весело.
Запах накрыл волной. Жареный гусь на огромных противнях. Корица и сахар — что-то сладкое крутилось на деревянных валиках над углями. Горячее вино, пахнущее гвоздикой. Каштаны на жаровнях — потрескивают, лопаются.
А над всем этим — часы. Орлой. Огромный циферблат — синий с золотом, с солнцем посередине, с луной, со странными символами. И снег — мелкий, редкий — кружился в свете факелов как блёстки.
— Ёлки-моталки… — выдохнула Алёна.
— Это что вообще?.. — прошептала Зульфия.
Маша стояла с открытым ртом. Забыла зачем они здесь. Забыла про Лилю. Забыла про всё.
— Вон она! — голос Арины. Резкий, как пощёчина.
Маша вздрогнула. Завертела головой.
— Где⁈
— Там! У оркестра!
В толпе, у помоста, где играли музыканты — мелькнуло знакомое. Спортивная куртка. Короткие светлые волосы. Лиля.
Она танцевала.
Не стояла, разинув рот. Не озиралась в поисках своих. Танцевала — в кругу каких-то девушек и парней, которых видела впервые в жизни. Руки взлетали вверх, ноги выделывали что-то немыслимое, голова запрокинута. Какой-то парень в кожаной куртке крутил её под рукой, она вертелась волчком и хохотала.
Рядом с ней — рыжая девушка в вязаной шапке. Они держались за руки, раскачивались в такт музыке. Лиля что-то говорила ей, наклонившись к уху, и рыжая смеялась, запрокинув голову.
— Она там с кем-то уже познакомилась⁈ — не поверила Алёна. — Мы её пять минут как потеряли!
— Три, — уточнила Синицына. — Три минуты сорок секунд, если быть точной.
— Лилька! — заорала Маша.
Бесполезно. Музыка съела голос.
Они ринулись в толпу. Локти, плечи, чужие спины. Кто-то ругнулся по-чешски. Кто-то пихнул в ответ. Пахло вином, потом, духами.
— Пропустите! — Воронова пробивала дорогу как ледокол. — Да куда вы все прёте!
Прорвались к помосту.
Пусто. Ни Лили, ни парня в кожанке, ни рыжей девушки.
— Где она⁈ — Алёна завертелась на месте. — Только что тут была!
— Там! — Зульфия ткнула пальцем куда-то влево. — У ларька!
У винного ларька. Лиля стояла с бокалом в руке — откуда у неё бокал⁈ — и чокалась с каким-то высоким блондином в очках. Рядом — ещё двое, парень и девушка, явно студенты, судя по шарфам с какой-то эмблемой.
Лиля что-то говорила им — жестикулируя, помогая себе руками. Слышно не было, но по губам…
— Она по-немецки с ними говорит, — вдруг сказала Арина.
— Что?
— Она же немка, — Арина прищурилась, вглядываясь. — из Калининграда… я тоже немного знаю, но она-то, она — говорит на нем!
Лиля действительно говорила по-немецки. Слова долетали обрывками — «Ja, ja!», «Wunderbar!», «Aus Russland!» — и чехи её понимали. Кивали, смеялись, отвечали на смеси немецкого и чешского.
Блондин протянул ей руку. Она переплела с ним локти — на брудершафт — и выпила залпом, вытерла губы рукавом и смачно чмокнулась с блондином в губы.
— Она что творит⁈ — прошипела Маша. — дипломатический скандал!
Рванула туда.
— Можно подумать кто-то ноту протеста заявит от того что Лилька поцеловалась! — крикнула вслед Алена Маслова, но последовала за ней.
Толпа снова сомкнулась. Чьё-то плечо впечаталось в грудь, кто-то наступил на ногу.
Пробились.
Ларёк на месте. Усатый продавец улыбается, протягивает бокалы направо и налево. Блондина нет. Студентов нет. Лили — нет.
— Да что ж такое! — Арина стукнула кулаком по прилавку.
Продавец что-то спросил по-чешски, не переставая улыбаться. Протянул ей бокал с дымящимся вином. Арина машинально взяла и тут же сунула Синицыной.
— Держи. Где эта зараза⁈
— У фонтана, — сказала Каримова. Голос спокойный, почти скучающий. — Двенадцать часов, если по циферблату.
Лиля сидела на каменном парапете неработающего фонтана. Вокруг неё — человек пять-шесть. Другие. Не студенты в шарфах — какие-то местные, постарше, мужчина в шляпе и женщина в меховой накидке, пожилая пара с добрыми лицами. И ещё девочка, лет десять, с косичками.
Лиля показывала им что-то руками. Очерчивала в воздухе фигуры — длинное, вертикальное, потом горизонтальное. Сетка? Мяч? Она изображала волейбол. Подпрыгнула, изобразила подачу — сидя на парапете, но всё равно понятно.
— Sportovkyně! — воскликнула женщина в накидке и захлопала в ладоши.
— Ja, Volleyball! — Лиля закивала. — Aus Sibirien! — она обвела руками что-то огромное, изобразила мороз, поёжилась, и все вокруг засмеялись.
Девочка с косичками протянула ей что-то — трдельник, горячий, в сахарной пудре. Лиля приняла, откусила, закатила глаза от удовольствия, и все снова засмеялись.
— Она сколько тут? — пробормотала Воронова. — Десять минут? И уже с бабками дружит?
— Чертова Лилька, — хмыкнула Алёна. — Смотрите, вон ещё подходят. Надо ее оттуда доставать…
— Но без скандала! — дает установку Маша: — не хватало нам скандала…
— Нам скандала не хватало… — тут же прорифмовала Синицына: — ведь таких как Лилька мало…
К фонтану действительно подтягивались люди. Двое парней с гитарой, девушка с подносом бокалов, ещё кто-то. Вокруг Лили формировался кружок — как формируется он вокруг уличных артистов, вокруг музыкантов, вокруг людей, на которых хочется смотреть.
— Двигаем, — скомандовала Маша. — Осторожно, на пуантах. С местными в контакт не вступать, не брать у них ничего…
— Синицына, ты уже пьешь⁈
— А ничего так. — отвечает Юля Синицына, опуская бокал с нагретым вином: — вкусненько.
— Прекратите немедленно! — шипит на всех Маша: — вы чего⁈
Они протолкались к фонтану. Обошли жаровню с каштанами, от которой пахло так, что сводило живот. Обогнули группу поющих студентов.
Парапет был пуст.
— Да ладно!
— Куда она делась⁈
Пожилая пара стояла рядом. Женщина в накидке заметила их куртки — такие же, как у Лили — и заулыбалась.
