Тренировочный День 13 (СИ) - Хонихоев Виталий

— О, господи, Машка! Пошли! Карлов Мост! И… — Алена оглядывается в поисках поддержки: — и потренируемся! Два дня в номере — у нас же затечет все! Без тренировок мы чехам всухую продуем! Басмачи, что скажете?

— Твоя капитан права, Вазелинчик, — откликается Гульнара: — неприятности нам не нужны. Сказали сидеть — значит будем сидеть. Есть такое понятие как дисциплина.

— И еще раз нас «Басмачами» назовешь, я тебе голову откручу и… куда-нибудь вставлю. — угрожает Надя Воронова: — что за манера обзываться? Все-таки грубые вы там в вашем Кудакамске…

— Колокамске!

— Какая к черту разница!

— Я сказала — нет. И это окончательное нет, Маслова, нравится тебе это или нет, понятно? — повышает голос Волокитина: — мы за границей все-таки! Лицо каждой из нас это лицо команды! И…

— И лицо социалистического лагеря в целом. — серьезно кивает Синицына: — Организации Варшавского Договора и мировой революции.

— Иногда я не понимаю, где ты правду говоришь, а где стебешься. — вздыхает Воронова.

— Никто не понимает. — усмехается Маслова: — это ж Юлька, ты еще ее стихи не… ах, да. Ты слышала. Мои соболезнования.

— Жаль. — пожимает могучими плечами Валя Федосеева: — я ради поездки сюда от роли отказалась и…

— Твоя роль тебя дома ждет. — прерывает ее Маслова: — Валь, ну ты чего? Этот Савельев на тебя молится просто! — она закатывает глаза и передразнивает кого-то: — Ах, «Кустодиевская» женщина, ах, коня на скаку остановит и в горящую избу войдет! Вот если бы ты ему дала, то главная роль… ай! Валька! Пусти! Я не со зла! Ай! Руку сломаешь! Как я играть потом буду⁈

— Отпусти ты ее уже. И не калечь моих игроков до матча. После — можешь. — вмешивается Волокитина: — давайте уже по новой раздавать. Витька сказал, чтобы мы три тура как минимум сыграли чтобы сблизиться как команда.

— Пока что-то не очень получается… сблизиться… — ворчит Маслова, поправляя растрепанную прическу: — ты Валь вообще шуток не понимаешь… и где Лилька?

— А?

Алёна завертела головой. Кровать у окна — пустая, только вмятина на покрывале, где кто-то сидел. Кресло — пустое, подушечка съехала на бок. Угол, где сидела Дуся с книгой — только Дуся, и книга, и этот её взгляд поверх страниц, который ничего не выражает и одновременно выражает слишком много.

— Была же тут… — Зульфия нахмурилась, браслеты звякнули, когда она развела руками. — Только что была… я же с ней разговаривала…

— Босоножка? — Каримова встала, медленно, как разворачивающаяся пружина. Окинула взглядом комнату — цепко, методично, будто пересчитывала инвентарь. — Эй, мелкая!

Тишина. Только батарея булькнула под окном, и где-то в коридоре хлопнула дверь.

— Она не… — начала Маша и осеклась.

Что-то изменилось в её лице. Что-то сдвинулось, как стрелка барометра перед грозой. Губы приоткрылись, потом сжались в тонкую линию. Между бровями залегла складка — глубокая, резкая.

— Она же не…

Все посмотрели на окно. Закрытое. Шторы задёрнуты — тяжёлые, плотные, с золотой каймой. За ними — чернота ноябрьского вечера.

— Это не наш номер, — медленно сказала Арина. Голос странный, будто со дна колодца. — Она говорила про окно в нашем номере. В триста четырнадцатом. Про крышу. Про пожарную лестницу…

Арина не договорила. Секунда — и в комнате стало тесно от понимания. Оно читалось на лицах: у Алёны — рот приоткрылся, глаза округлились, веснушки проступили ярче на побледневших щеках. У Зульфии — рука застыла на полпути к косичке, браслеты замерли. У Вороновой — желваки заходили под кожей, плечи напряглись, как перед прыжком.

Каримова чуть наклонила голову. Глаза сузились.

— Триста четырнадцатый, — сказала Каримова. Они вывалились в коридор толпой — все разом, толкаясь в дверях, путаясь в ногах. Чьё-то плечо ударилось о косяк. Чей-то локоть впечатался кому-то в бок. Кто-то зашипел «Тише!», и кто-то ответил «Сама тише!», Воронова чуть не сбила с ног Синицыну на повороте, но та как-то вывернулась, по-кошачьи, не потеряв очков.

Ковровая дорожка глушила топот — бордовая, с золотым узором, та самая, по которой они шли час назад, когда всё ещё было нормально, когда Лилька ещё была рядом, когда никто ещё не знал…

Коридор. Бра в виде подсвечников, матовый свет, тени на стенах. Пальма в горшке — листья качнулись от сквозняка, блеснули глянцем. Диванчик у окна, зелёный бархат, примятая подушка.

Мимо.

Лифт с решётчатой дверцей — латунные кнопки тускло поблёскивают, внутри темно и пусто.

Мимо.

Табличка «Úklidová místnost» со шваброй — нелепая, мирная, чужая.

Мимо.

Номер 314. Дверь — приоткрыта. Маша влетела первой. За ней — Арина, локти острые, дыхание рваное. За ней — Алёна, волосы растрепались, веснушки пылают. За ней — остальные, толкаясь и наступая друг другу на ноги.

Комната была пуста. Нет — не пуста. Полна следов. Кровати заправлены — аккуратно, углы подогнуты, подушки взбиты. Чемоданы у стены — Алёнин раскрыт, из него торчит рукав чего-то розового. Машин — закрыт на оба замка, как и положено капитанскому чемодану. Лампа горит на столе — мягкий круг света на полированном дереве, тень от абажура на стене.

И окно.

Распахнутое настежь. Тюлевая занавеска билась на ветру — тонкая, почти невесомая, как сдавшийся флаг.

— Лилька! — Маша бросилась к окну, схватилась за раму — костяшки пальцев побелели — высунулась наружу.

Ноябрьский воздух ударил в лицо. Сырой. Холодный. Пахнущий дымом и чем-то сладким — каштанами? Выпечкой из кафе внизу? — и ещё чем-то неуловимо чужим, заграничным, не нашим. Прагой.

Внизу — три этажа до брусчатки. Жёлтые пятна фонарей на мокрых камнях. Припаркованная машина — тёмная, угловатая, не «Жигули» и не «Волга», что-то здешнее, непривычное глазу.

Справа — стена соседнего дома. Почти впритык. Между ними — щель, узкая, меньше метра, чёрная как прореха в ткани города.

А слева — крыша.

Плоская. Покрытая чем-то тёмным-зеленым — с низким парапетом из потемневшего кирпича. И на этой крыше, уже у самого края, у ржавых перил пожарной лестницы — маленькая фигурка в спортивной куртке.

Лиля обернулась.

Свет из окна упал на её лицо — на секунду, на долю секунды. Глаза блестели. Щёки горели. На губах — улыбка. Такая, будто она только что распаковала подарок. Будто впереди — не ночная Прага без документов и денег, а что-то волшебное, что-то из книжек, из снов.

Она помахала рукой.

Коротко. Весело. Как машут, когда уходят ненадолго, когда точно знают, что вернутся.

И исчезла за парапетом.

— Твою мать… — выдохнула Арина.

Слова повисли в холодном воздухе, смешались с паром от дыхания, растаяли.

— Лилька! — Алёна перегнулась через подоконник, так далеко, что Воронова машинально схватила её за пояс. — Лилька, стой! Куда⁈

Голос улетел в темноту — и темнота его проглотила.

Но снизу уже звякнули ступеньки пожарной лестницы. Раз — металлический, гулкий звук. Другой — чуть тише. Третий — ещё тише. Четвёртый… И тишина. Потом — далёкий, еле слышный стук каблуков по брусчатке. Лёгкий, быстрый — почти бег. Удаляющийся. Тающий.

— Она ушла. В ночь, холодную, глухую и без шапки. Ее точно в бордель продадут. — сказала Синицына, вглядываясь в ночную Прагу.

— Спасибо, Синицына, — процедила Маша. Не обернулась. Стояла у окна, вцепившись в раму, глядя в темноту. — Без тебя бы не поняли.

— Всегда пожалуйста.

Никто не засмеялся. Все стояли у окна, глядя в темноту. Плечом к плечу. Колокамские и ташкентские — вперемешку, без границ. Ветер трепал занавеску — она то взлетала, то опадала, то касалась чьей-то щеки холодным мокрым краем.

Где-то внизу проехала машина. Фары мазнули по мокрой брусчатке — жёлтым, резким, чужим. Мелькнули и исчезли.

Зульфия первой отступила от окна. Прислонилась к стене, обхватила себя руками. Браслеты звякнули — жалобно, тихо. Лицо — потерянное, будто у ребёнка, который не понимает, что произошло.

Дуся Кривотяпкина появилась в дверях последней. Бесшумно, как тень. Книга всё ещё в руках — палец заложен между страниц, на той же странице, что и пять минут назад. Она окинула взглядом комнату — окно, девчонок у окна, пустое место, где должна была быть Лиля. Чуть приподняла бровь. Прислонилась плечом к косяку. И — ничего. Ни слова. Ни жеста.