Искупление (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич

— А геологи все поместятся в одну «Дакоту»? — спросил я.

Питер пожал плечами.

— Девятнадцать человек? Легко.

— Вместе с охраной?

— Тоже.

— И с нами?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы боитесь летать?

— Летать я не боюсь, но ваши машины старые, извините уж за прямоту, не хотелось бы лететь в перегруженном самолёте без парашюта. К тому же мой опыт полетов несколько своеобразный. Обычно, когда я в воздухе, меня пытаются спустить с небес на землю с помощью всякого стреляющего хлама. В Афганистане это были Стингеры и ДШК, а тут у вас кубинские МИГи летают как у себя дома.

Ответ его устроил. Йохан рассмеялся.

— Маршрут проверенный, а самолет полетит низко, его не достанут советские радары, ну а буш и савану контролируют парни Савимбы. К тому же «Дакота» не падает. Хоть она и старая, но надежнее новых машин. Она может приземлиться даже без двигателей.

— Самолёты падают все. К тому же чтобы приземлиться, нужна хотя бы ровная площадка на земле. А у вас тут настоящие джунгли.

— Тогда пейте. Так падать веселее.

— По пьяни то оно всяко легче всякую дичь творить — Усмехнулся я — Так что я, пожалуй, перед полетом попрошу у вас ещё вашего бренди.

Мы выпили ещё. Я следил за Питером. Магазин к его «Кольту» находился в пистолете. Кобура застёгнута. Автомат стоял у раскладушки, до него два шага. У Йохана пистолет был под мышкой, совсем не большой, по выглядывавшей из кобуры рукоятке я определил его марку как «Вальтер», свой автомат он оставил снаружи. Переводчик вообще был безоружен. Сейчас я мог попробовать. Разбить бутылку о голову Йохана, ударить Питера в горло оставшейся «розочкой». Схватить оружие. Переводчика использовать как щит. Потом к радиопалатке. Шансы были. Плохие, но были. Я встряхнул головой. Стоп! Это говорит за меня бренди, которое растворилось в моей крови. Рисковать сейчас было глупо. Первый вариант можно было оставить про запас, сейчас второй становился главным.

Когда бутылка начала подходить к концу Йохан говорил уже почти без остановки. Питер пил меньше и внимательно наблюдал за мной. Он был не пьян. Я тоже сохранял ясную голову, хотя тепло уже разошлось по телу.

— Вы действительно ненавидите Советский Союз? — неожиданно спросил он.

Я поставил кружку.

— Я ненавижу людей, которые использовали меня и решили убить.

— Это не одно и то же.

— Да, не одно и тоже. Я люблю свою Родину, и скрывать это не собираюсь. Но сейчас именно эти люди сделали так, что я её теперь не скоро увижу, если увижу вообще.

Питер несколько секунд смотрел мне в глаза, затем медленно кивнул.

— Понимаю.

Не уверен я, что он на самом деле понял. Но ответ ему явно понравился. Когда бутылка опустела, они поднялись.

— Выходим на рассвете, — сказал переводчик. — Будьте готовы.

Переводчик и наёмники вышли, я остался один. За пределами лагеря стрекотали насекомые. Где-то в стороне работал генератор, а в семидесяти метрах от меня стояла рация, которая могла решить все мои проблемы. Теперь я знал где она. Знал, что утром нас поведут на аэродром. Знал, что там может появиться DC-3. И знал имена двух людей, которые, скорее всего, будут охранять меня во время перелёта. За один вечер ситуация изменилась полностью. Утром у меня было три одинаково плохих плана. Теперь один из них начал становиться реальным.

Глава 17

Разбудили меня ещё затемно. В лагере уже горели несколько прикрытых жестяными колпаками фонарей, возле разобранных палаток двигались тёмные фигуры. Последние пожитки стягивали ремнями, свёрнутые брезенты укладывали в тюки, даже палатка с радиостанцией оказалась уже разобранной. Возле того места где она стояла, несколько бойцов УНИТА подвешивали три огромных автомобильных аккумулятора на короткие жерди. Каждая батарея судя по виду весила совсем не мало. Каждый такой аккумулятор придётся нести минимум по двое. Значит, станцию забирали с собой.

Я умылся остатками воды из фляги, запихнул в рюкзак свои немногочисленные вещи и вышел наружу. Голова после бренди была тяжёлой, но терпимо. Питер уже стоял возле кострища, пил кофе из металлической кружки и выглядел так, будто вчера вообще не прикасался к бутылке. Йохан сидел на ящике, держась ладонью за висок, и смотрел на мир с плохо скрываемой ненавистью. Переводчик заметил меня и усмехнулся.

— Готовы?

— Смотря к чему.

— К прогулке.

— Это вы так марш через дикий буш называете? Если да, то готов.

Он ничего не ответил. Пленных вывели из палатки, когда над деревьями только начала сереть узкая полоска неба. За ночь они не стали выглядеть лучше. Скорее наоборот. Сон на голой земле, тревога и предстоящий переход добили последние силы. Громова поддерживали двое мужчин и его вид меня очень обеспокоил. Пилот хромал ещё сильнее чем вчера. Семёнов тоже сильно хромал. У одного геолога дрожали руки, и он никак не мог затянуть ремень на старом рюкзаке. Женщины стояли рядом, прижав к себе свёртки с одеждой. Руденко вышел последним. Разбитая губа распухла, под левым глазом наливался синяк. Он посмотрел на меня и сразу отвернулся.

Колонну построили быстро. Впереди шли пятеро бойцов УНИТА и один из проводников. Следом контрразведчик, потом геологи, разделённые на две группы, между которыми поставили охрану, затем переводчик, Питер и Йохан. Я должен был идти рядом с наёмниками. Замыкали колонну бойцы УНИТА, груженные пожитками как ломовые лошади.

Офицер УНИТА поднял руку, и мы двинулись. Первые километры тропа была сравнительно широкой. По ней раньше таскали имущество лагеря, поэтому кусты по сторонам оказались обрублены, а на влажной земле сохранились следы множества ног. Мы шли между высокими деревьями, чьи кроны почти полностью закрывали небо. Воздух стоял неподвижно, пропитанный запахом сырой земли и гниющих листьев.

С рассветом стало жарче. Свет проникал сквозь листву узкими полосами, в которых кружились насекомые. Ветки цеплялись за одежду, лианы били по лицу, корни заставляли постоянно смотреть под ноги. Иногда тропа уходила в низины, где грязь доходила до щиколоток, затем снова поднималась на сухие каменистые гряды.

Бойцы УНИТА шли легко. Они привыкли к таким переходам, несли оружие и груз, но почти не сбавляли темпа. Геологи начали отставать уже через час. Сначала охранники ограничивались окриками. Потом один из них ткнул палкой в спину Семёнова. Тот споткнулся, едва не упал, но удержался на ногах. Я остановился.

— Эй!

Солдат не понял слова, зато прекрасно понял тон. Он повернулся ко мне, приподняв палку.

— Не трогай его.

Переводчик быстро подошёл.

— Что случилось?

— Объясните ему, что пленных больше нельзя бить.

— Они задерживают колонну.

— А если он сломает ногу, мы понесём его на руках. Так быстрее получится?

Переводчик сказал что-то солдату. Тот недовольно ответил и указал на уходившую вперёд колонну.

— Он говорит, что у них приказ двигаться быстро.

— А у нас приказ доставить геологов живыми и способными говорить перед камерой. Или ваш контрразведчик хочет показывать начальству людей с разбитыми лицами и переломанными рёбрами?

Переводчик посмотрел на меня, затем повторил уже более резко. Солдат опустил палку.

— И остальным передайте, — добавил я. — Теперь они не бесплатная рабочая сила. Они ценный политический материал. Пусть берегут.

Слово «ценный» переводчик произнёс особенно отчётливо. Это подействовало лучше любых призывов к человечности. Колонна снова двинулась. Однако привычка оказалась сильнее приказа. Через полчаса другой охранник ударил прикладом Громова, когда тот слишком медленно перебирался через поваленное дерево. Удар пришёлся в плечо. Громов пошатнулся, а поддерживавший его мужчина не удержал равновесия. Оба рухнули в листья. Я успел подойти раньше переводчика. Схватил автомат солдата за цевьё и отвёл ствол в сторону.

— Ещё раз ударишь — я тебе сам ноги переломаю сука!

Громов и так выглядел плохо, а если его ещё будут бить во время марша, то рассчитывать на него в качестве пилота будет бесполезно. Мне было нужно любым способом доставить его до аэродрома в нормальном, работоспособном состоянии.