Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Никита, укладывая диагностические приборы в ячейки, шевелившие бархатными ворсинками, словно живые, бросил косой взгляд, на секунду задумался и выдал:

— При той же схеме год-полтора, может два… Но бывает и дольше.

Во фразе ощущалась некая недоговоренность, а мне совсем не улыбалось медленно угасать остаток жизни овощем под аппаратами и препаратами, поэтому, отбросив экивоки, я вцепился в Никиту:

— А при другой схеме? Если поменять? Есть на что?

— На хлеб, Костя, — буркнул Никита и отрезал: — Нет других схем. Вернее, нет рекомендованных и утвержденных.

— А не утвержденных? Давай, договаривай.

— Ну… как тебе сказать… ФЦМН ведет исследования, но до конца еще далеко.

— Ну хоть какие-то результаты есть?

— Пятьдесят на пятьдесят, эхо войны, — невесело шутканул Никита.

— То есть половина вылечилась? Да в моем положении это отличные шансы!

— Умерла, Костя. У-мер-ла.

— Однако… — потер я подбородок, но все же ухватился за соломинку: — Но тогда им наверняка нужно пополнение кроликов. Узнай, пожалуйста.

— Слушай, ну все не так плохо, Костя…

— Никит, мне терять все равно нечего. Что так я через полтора года дуба дам, что в ходе эксперимента. Зато появляется хоть какая надежда, а без нее жить вообще незачем.

— Ты уверен?

— Полностью.

Никита свет Игоревич покрутил головой, убрал шлем и оборудование в специальные ящики шкафа и только потом не очень твердо сказал:

— Я узнаю.

Спиды-ковиды и еще парочка «-идов», встряхнувшие всю планету за последнее десятилетие, неизбежно отразились на пациентах внутреннего отделения, особенно моего возраста и постарше. Семь или восемь пышных государственных похорон в Национальном некрополе за полгода без всяких сомнений говорили, что дело серьезней некуда.

В мыслях о грядущей кончине и способах ее избежать я в сопровождении прикрепленной медсестры отправился на выход. Упругое нежно-салатовое покрытие стен и полов, изначально бывшее фишкой 4-го отделения (вдруг кто из высокопоставленных пациентов упадет и ударится?), теперь использовалось во всех помещениях, вплоть до вестибюлей. Точно так же распространились по всем корпусам матовые светильники, дававшие свет, возникавший, казалось, в пространстве сам по себе, без источника. Первыми за него ухватились хирурги и с тех пор не могли нарадоваться.

Вдоль потолка, чтобы не мешать персоналу и пациентам, сновали роботы-уборщики, роботы-санитары, роботы-доставщики и роботы-сиделки, снявшие с медсестер и санитарок большую часть забот.

Сквозь мягко шуршащие пневмодвери меня довели до большого холла с ресепшен-регистратурой и сдали с рук на руки моему водителю, глазевшему на белозубые улыбки девочек за стойками.

Ну да, есть на что посмотреть, я бы тоже поглазел, будь лет на тридцать помоложе.

И поздоровее.

Как я сейчас понимал, здоровье начало сыпаться лет пять тому, но тогда списал все на возраст. Ну память сбоит, ну колени скрипят, но в ЦКБ отличные врачи, побарахтаемся. А потом вдруг полезли старые болячки, заработанные еще в девяностых и старательно загнанные эскулапами вглубь…

— Куда везти, Константин Иванович? — спросил водитель и я чуть не вздрогнул.

— На дачу, Володя, воздухом дышать.

Электромобиль с почти неслышимым шорохом тронулся с места и вырулил на трассу, а я откинулся на спинку заднего сиденья и задумался — как же я докатился до жизни такой, а? Впрочем, грех жаловаться и стыдится нечего, жизнь не героическая, но вполне достойная.

Обычная советская школа в Днепропетровске, никаких «английских», «математических» и прочих «спец». Обычный учебно-производственный комбинат, куда мы ходили получать «профессию». Поначалу всех мальчиков записали в автослесари/водители, и мы увлеченно ковырялись в моторах. Потом то ли мастера уволились, то ли программу изменили, но в десятом классе я и еще пара ребят получили специальность «машинист». Не тот, который на паровозе, а который печатает на машинке. Ох, как все вокруг ржали — ну девчачья же специальность, но кто бы знал, как оно повернется…

Повернулось же в Советской армии, куда я попал со второго курса московского пединститута. Ну, обычное дело — курс молодого бойца, потом часть, штабные и замполиты разбирали новобранцев по умениям. Кто умел паяльник держать — того в радиорубку, кто мог нарисовать лошадь, так, что зритель безошибочно ее опознавал — в клуб, малевать плакаты и афиши, и так далее. Армия ведь не только стреляй-беги, в ней полно небоевых каптеров, поваров, свиноводов, ремонтников и так далее. Так что когда всплыло, что я умею печатать десятипальцевым слепым методом, штаб полка немедля затребовал меня в писаря.

И полгода я колотил приказы, рапорта, а также конспекты занятий для офицеров или даже курсовые работы — или как их там? — для тех, кто учился в академии. А потом произошел стремительный карьерный взлет — печатал я грамотно, новый комдив сразу оценил поданные ему бумаги без помарок и выдернул меня служить в штаб дивизии. Правда, радовался он недолго — процесс, как говорил тогдашний генсек КПСС, пошел: меня тут же прибрала вышестоящая инстанция, так что дембельнулся я из Свердловска с должности писаря штаба Уральского военного округа.

Работать приходилось много, в том числе за «блатных», кого пристроили на теплые местечки, но тогда я набрался опыта писать кратко, емко и доходчиво. Отчеты, взыскания, благодарности, распоряжения, служебки шли потоком, помимо воли оседая в голове, так что я до тошноты насмотрелся на технологии управления и вообще на внутреннюю жизнь войск, не слишком видимую снаружи.

В пединституте я восстановился на историческом факультете в те времена, когда под требования «ускорить» и «углУбить» перестройку СССР ускоренно двинулся к глубокой пропасти.

Шальная весна демократии многим сдвинула крышу, в стране как грибы росли непредусмотренные единственно верным учением организации, нагло именовавшие себя политическими. Как тогда шутили в КВН — «Партия наш рулевой? Партия, дай порулить!» Одних союзов «либеральных демократов» и «демократических либералов» возникло штук пять (из них выжила только ЛДПР Жириновского). В институте появилась «Демплатформа КПСС», «Демфракция ВЛКСМ», три или четыре «истинно ленинские» группы, кружок «конституционных демократов» и прочая, прочая, прочая.

А нам с друзьями ударило в голову самоуправление. Ну, так вышло, мы писали работы по ранним Советам и профсоюзам времен НЭПа и накопали там много интересного, о чем официально утвержденная версия истории помалкивала. И с пылом неофитов понесли свет знаний народу. Затеяли самиздатовский сборник «Мы — сами!», он неожиданно получил хороший прием и расходился влет не только среди нас, но и на митингах, демонстрациях и дальше по стране. Начальство институтское и партийное до поры смотрело на эти забавы сквозь пальцы, но когда мы вынесли на обложку анонс материала «За Советы без коммунистов», разгорелся дичайший скандал.

Нас не выперли из института только потому, что времена поменялись и по Москве прошли первые политические демонстрации, на которых требовали всего и сразу.

Мы печатали сборник, участвовали в движухе, обрели некую известность и, скорее всего, сгинули как и прочие идеалисты, если бы не пришел капитализм. Его никто не ждал, все верили, что еще чуть-чуть, немножко поднажать, наладить — и у нас будет самый настоящий социализм с джинсами и кока-колой. Как в Венгрии. Или даже как в Польше, со свободными профсоюзами. Но получился дикий капитализм — а какой мог получиться еще, если никакого другого никто не представлял? Нам ведь партийные агитаторы и пропагандисты только об ужасах и про загнивание вещали.

Вот в то время новообразованная профсоюзная газета и попала, как кур в ощип. В стране наблюдался дефицит компьютеров, принтеров да сканеров, а ВЦСПС от щедрот вдруг отписал изданию несколько комплектов, на обзаведение. Ушлый редактор немедленно и в полном соответствии с новыми веяниями создал при газете рекламное агентство, типа на самоокупаемость выйти. А как только оно раскрутилось, переквалифицировался вместе со всей редакцией в пионеров советской рекламы и скрылся в туман самостоятельного плавания, не забыв прихватить переоформленную с газеты на агентство технику.