Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит"

К счастью, не всю — кое-что осталось, но без редактора, верстальщиков, художников и журналистов это легло мертвым грузом. Избранное на волне перестройки молодое профсоюзное начальство почесало в затылке и додумалось до того, что новым временам требуются новые решения. А раз так — то почему бы не пригласить на работу уже готовую команду, то есть редакцию сборничка в нашем лице?

Вот так началось самое веселое время в моей жизни, когда мы, несколько свежих выпускников пединститута, поднимали рухнувшую газету. Уже можно стало говорить обо всем, мы отрывались на полную катушку, шокируя «взрослую» прессу самиздатовскими подходами и радуя профсоюзное начальство растущими тиражами.

Мало-помалу известность газеты росла, СССР разваливался, ВЦСПС канул в небытие вместе со старыми, партийными кадрами, а появившуюся на его месте новую профсоюзную федерацию возглавили молодые по советским меркам лидеры. И они прибрали нас под свое крыло.

— Приехали, Константин Ианович!

Я вскинулся — точно, уже шлагбаум на воротах в поселок, еще метров триста и двухэтажная дачка, ни разу не особняк, но мне и семейству хватает.

— Спасибо, Володя, езжай домой, а я тут денька три побуду.

— А как же вы один?

— Ничего, справлюсь, с умным домом не пропаду, а если что, позвоню соседям или охране. Тем более, завтра домработница придет.

— Ну тогда до свидания!

Володя укатил, а я прошел в дом, встретивший меня слабым гулом газового котла — автоматика не просто получила сигнал электромобиля еще от ЦКБ, а ознакомилась с прогнозом и включила отопление, поскольку ночь обещали холодную.

Но я все равно разжег камин, настоящий, на дровах, не эти новомодные горелки или, того хуже, видеопроекции с инфракрасным обогревателем.

А вот разогнулся я не сразу, боль стрельнула вдоль позвоночника прямо в мозг, где взорвалась тысячей искр. Чуть не упал на колени и не рухнул головой в огонь, но удержался и, тяжело дыша, пережидал атаку. Прав Володя, нечего мне в таком состоянии одному делать, нужно, чтобы рядом кто-то был.

Но понемножку отдышался и добрел до любимого кресла, плюхнулся, включил массаж и, глядя на весело пляшущие на березовых полешках оранжевые язычки, вернулся к любимому занятию стариков — к воспоминаниям.

В качестве главной профсоюзной газеты мы пытались внедрять наши самоуправленческие идеи, но жизнь, что называется, вносила свои коррективы: пришли «святые девяностые», чтоб им. Мы мотались по стране и писали о полугодовых (и больше) задержках зарплаты, о гребаной приватизации, о забастовках, о вставших предприятиях, о глухом отчаянии в небольших городках, построенных вокруг единственного завода.

Время нервное до инфарктов — профсоюзы унаследовали немало недвижимости, на которую тут же нашлось множество жадных охотников. Да еще специфический налоговый статус и другие особенности, из-за чего у нас в редакции еженедельно появлялись разнообразные организмы с крайне выгодными проектами типа немедленной организации супер-банка, через который пойдут все зарплаты, трансформации домов отдыха в санаторно-курортный холдинг, запуска сверхпроекта «помощи ветеранам» и так далее. И это не считая обыкновенных сумасшедших, которые слетаются в редакции, как мотыльки на свет. Кто требует описать что его инопланетяне преследуют, кто приносит для публикации роман про бояр в девяти томах по триста страниц каждый, кто просто забрасывает письмами и кляузами по любому поводу.

Сколько раз к нам приходили серьезные мальчики в красных пиджаках, цепурах толщиной в палец и с тяжелыми барсетками, предлагая фантастические перспективы, да только мы не сломались, не прогнулись и не продались.

Чем особо горжусь — сумели организовать бартерную «зарплатную» схему, тогда многим вместо живых денег платили продукцией. Кому шифером, кому мягкой игрушкой, кому водкой, а кому и стальной арматурой… Вот мы и создали нечто вроде биржи, где полученное обменивалось или продавалось.

Только все это нервов стоило, меня в тридцать лет микроинфаркт шибанул. Потом головокружения начались, боли в суставах и так далее, но когда стало поспокойнее, организм справился, плюс доступ к хорошим врачам помог.

А как «угар НЭПа» прошел, руководство подкинуло идею создавать лейбористскую партию, для чего меня избрали в исполком профсоюзной федерации, а потом, когда опыта набрался, в Трехстороннюю комиссию по урегулированию трудовых споров. Труд и капитал в чистом виде, с арбитром-государством. Ну и пошло-поехало, в итоге пропихнули в Думу. Вот уж где дурдом похлеще редакционного!

Опыт общения с прожектерами и братками очень пригодился — народный избранник ведь близок к вожделенному корыту бюджета, если депутата обаять и навешать лапши на уши, можно и самому присосаться. Нет, ни в какие аферы я не влез, в сомнительных схемах не участвовал, дурацких законопроектов типа «все запретить!» не вносил и за них не голосовал. Работал, занимался все теми же трудовыми вопросами.

Понемногу появились квартиры, машины, дача… А ведь правы были классики, бытие определяет сознание — по моим же меркам начала девяностых я трансформировался в натурального буржуя. А еще, помимо положенных по закону благ, депутаты живут, так сказать, в «режиме наибольшего благоприятствования».

Журналисты, конечно, крови попили — любому, кто на виду, каждое лыко в строку. Сделаешь замечание — напишут «наорал», неудачно выскажешься — раздуют в попрание основ, купишь дорогую вещь — косяком пойдут намеки на левые доходы. Все под микроскопом, и жена, и дети, и ближайшие друзья.

Которых не так уж и много — Митю угробил инсульт, Юра погиб в Донецке, когда возил туда гуманитарку, после чего мы все чуть не пересобачились из-за спора о национальной политике. Едва сошлись в том, что большевики козлы со своей украинизацией. А три месяца назад помер Валерка, самый младший из нашей институтской группы самоуправленцев, и мы остались всего вчетвером. Леша еще в начале девяностых ушел в науку, стал крупным специалистом по махновскому движению и регулярно присылал мне свои книги. Федя набрался редакторского опыта и перешел в православный журнал, крестился и ныне воцерквленный человек. Колька поступил умнее всех — ушел на фриланс, журналистские расследования, аналитика и все такое.

В позвоночнике опять стрельнуло — нас осталось мало, мы да наша боль…

Добрел до стеллажа, проверил заправку анализатора-инъектора, присобачил его на руку, поморщился от укола. Дисплейчик выдал показатели — бывало и хуже, но все равно так себе, надо завязывать с сидением допоздна, пора спать ложиться.

За следующий день мне позвонили все домашние — беспокоились. Жена, сын, дочка, зять, старшие внуки… Спрашивали, как состояние, не нужно ли чего, тревожно всматривались в мое изображение на экране, выслушивали отказы и ссылки на то, что домработница уже здесь, после чего с облегчением прощались. Я не в обиде — у них хватает собственных забот, ни к чему дергать зря. Другое дело, если реально поплохеет.

Ближе к вечеру позвонил Никита:

— Привет, я договорился. Приезжай завтра часам к двум.

— С кем, о чем?

Он улыбнулся во всю ширь дисплея и повторил:

— Приезжай к двум, обсудим. Все, привет, у меня консилиум.

И отключился.

Я прямо всю голову сломал — что там такое серьезное, что он по коммуникатору не захотел говорить?

Серьезных оказалось аж трое — Никитин коллега-академик, с ним ерзавший от нетерпения молодой доктор наук, и тщательный до занудности юрист.

Академик вальяжно пожал мне руку, после взаимного представления доктор раскрыл свой диагностический кейс и буквально за несколько минут прогнал меня через экспресс-анализ. Академик рассмотрел голограмму отчета и важно кивнул:

— Вы нам подходите.

— Ознакомьтесь, пожалуйста, — тут же вступил юрист и подсунул мне планшет.

Думский опыт дал хорошую закалку, без которой продраться через юридический новояз порой невозможно — десять тысяч предупреждений о возможных последствиях эксперимента, побочных явлениях, отказы от претензий и прочая, прочая, прочая…