Шайтан Иван 12 (СИ) - Тен Эдуард

По аулу пополз тревожный шепот. Женщины затягивали детей в дома, мужчины хмуро переглядывались, но никто не спешил выяснять отношения с незваными гостями. Слишком серьёзными были эти люди, слишком уверенно они себя чувствовали на чужой земле.

Заурбек, понимая, что напряжение может вылиться в беду, обошёл соседей, предупредил всех, чтобы не волновались и не провоцировали хмурых пластунов. Он говорил спокойно, но настойчиво, и в голосе его чувствовалась та непоколебимая уверенность, которая заставляла слушаться.

— Через несколько дней они уйдут, — заверил он. — А пока — не лезьте на рожон. Это наши гости, хоть и незваные. Всё будет хорошо.

Сам он, однако, ещё долго стоял за домом, глядя на лагерь. В сгущающихся сумерках лицо его казалось напряжённым и встревоженным — он не мог отделаться от тяжёлого предчувствия, сжимавшего грудь.

— Не волнуйся, Заурбек, — раздался голос за спиной. — Никого просто так не тронут. После нападения на нас они не доверяют вам.

К нему подошёл Аслан, бесшумно ступая по сухой траве. Заурбек даже не услышал его приближения.

— Я знаю, Аслан. — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была усталость человека, который пытается удержать мир там, где вот-вот начнётся буря. — Пришёл Зелимхан и посеял вражду между нами, а сам спокойно ушёл к себе. Ему всё равно, что будет с другими. Ему всё равно, что потом расхлёбывать нам.

— Его время настанет. — В голосе Аслана прозвучала холодная, непоколебимая уверенность. Он помолчал. — Зелимхан не понимает, на кого поднял руку.

Глаза Аслана сверкнули в быстро темнеющих сумерках — на миг Заурбеку показалось, что в них отразилось что-то нечеловеческое, древнее, то, что не прощает обид и не забывает предательства. Он невольно поёжился, хотя ночь стояла тёплая.

Аслан положил руку ему на плечо, и от этого прикосновения тревога, казалось, отступила, укрывшись где-то в глубине, чтобы не исчезнуть окончательно, но хотя бы перестать давить на сердце.

— Всё будет хорошо, Заурбек, — повторил Аслан слова, которые тот совсем недавно говорил соседям. — Дай им время. И дай время нам.

Глава 3

Петербург. Особняк генерала Бенкендорфа.

Снова эта бессонница. За окнами — сырая петербургская погода, ветер с Невы нагоняет тоску, а мысли не идут прочь. Вчера к Бенкендорфу приезжал граф Васильев. Он редко беспокоил по пустякам, и если просил встречи наедине, без свидетелей, — значит, случилось нечто, требующее немедленного размышления, а не парадного доклада.

Говорили почти до полуночи. Граф развернул перед ним обширный доклад своего аналитического центра с комментариями и карту Европы, испещрённую пометками. Сведения агентурной сети, развёрнутой службой внешней разведки, донесения посольств и мелких миссий — тех, кто сидел в Париже, Берлине, Вене и даже в заштатных германских столицах, — в один голос твердили: Европа стоит на пороге всеобщего взрыва. Бенкендорф слушал и чувствовал, как в нём крепнет тяжёлое, давно знакомое чувство: надвигается. Не беда, не война — нечто худшее. Беда, в которой не будет ясного неприятеля, четкой линии фронта, а будет лишь всеобщее шатание умов.

Граф Васильев — начальник аналитического центра — человек дотошный, холодный, не склонный к преувеличениям. Он не приносит сплетен с бульваров, он приносит факты, отработанные его людьми. Центр был создан два года назад, и теперь его работа не только оправдала себя, но стала необходимой, востребованной как никакая другая специальная служба. И то, что граф изложил вчера, не укладывалось в привычные рамки.

— Ваше сиятельство, во Франции более нет почвы для Луи-Филиппа. Король-гражданин изжил себя. Оппозиция — так называемые «династические левые» — уже не контролирует улицу. Под ними разгорается настоящий пожар. Люди, которых наши агенты называют «социалистами», объединяются в тайные общества. Но не такие, как масонские ложи, а общества, открыто проповедующие среди рабочих.

— Рабочих, граф, я не боюсь, — ответил Бенкендорф. — Рабочий, если он сыт, думает о хлебе, а не о свободе. Разве не так?

Васильев усмехнулся. Он редко позволял себе это.

— В Париже, ваше сиятельство, рабочие голодны. И это не случайный неурожай. Это засуха, поразившая корни старого порядка. Агенты доносят, что уже готовятся банкеты — огромные сборища, где будут произноситься речи. Формально они законны, но по сути — это баррикады на словах. Если король запретит банкет, Париж восстанет. Если позволит — восстание сделается неизбежным, потому что толпа потребует большего. Французы, — добавил он с плохо скрываемым презрением, — всегда хотят зрелищ. Они устали от скуки Гизо. Заметьте, ваше сиятельство: прогнозы и опасения князя Иванова-Васильева полностью оправдались. Это по его приказу центр уделил особое внимание деятельности различных сообществ революционного толка в Европе. И прогнозы, сделанные нами, не предвещают ничего хорошего.

После ухода графа Бенкендорф долго сидел у камина, перечитывая подробный доклад аналитического центра. Ему вспомнился 1830 год. Тогда он был в Париже, видел, как слетел с трона Карл X. Ещё думал, что Луи-Филипп — выход, что буржуазный король сумеет усмирить чернь. Ошибся. Как же он ошибся. И теперь, слушая Васильева, он понимал: Европу лихорадит сильнее, чем в канун Июльской революции. Тогда горели только Париж и Брюссель. А теперь…

Граф разложил перед ним сводки по Германии.

Германия пугала куда больше Франции. Французы бунтуют эмоциями, их легко понять и предсказать. Немцы же бунтуют мыслью. Васильев привез несколько брошюр, отпечатанных в Швейцарии и тайно переправленных через Баден. Бенкендорф бегло прочитал их — слог тяжёлый, учёный, но суть проста: «свобода», «единство», «права человека». И всё это приправлено густым туманом философии, который пьянит немецких студентов сильнее вина.

— В Бадене, Вюртемберге, Саксонии, — докладывал граф, — уже открыто говорят о созыве общегерманского парламента. Либеральные профессора и адвокаты создают союзы. Они называют это Vorparlament. Короли и курфюрсты слабы, они уступают, надеясь откупиться уступками. Но уступки, ваше сиятельство, только разжигают аппетит.

Бенкендорф не стал перечить. Всё это он знал и сам. Двадцать лет твердил Государю: нельзя давать слабину. Стоит правителю один раз поклониться толпе — и считай, что трон уже шатается. Пример того же прусского короля, который сейчас то обещает конституцию, то забирает её обратно. Это хуже, чем твердая рука деспота. Это — агония.

Но самая тревожная новость, которую принес Васильев, касалась не Франции и не Германии напрямую. Она касалась Российской империи.

— У нас есть основания полагать, — сказал граф, понизив голос, — что эмиссары из Парижа уже получили задание связаться с польской эмиграцией в Галиции и с нашими доморощенными болтунами в Киеве и Москве. Они ждут сигнала. Если в Европе вспыхнет всеобщее восстание, они попытаются поднять и Царство Польское, и, возможно, Малороссию. У них есть деньги. У них есть люди.

Бенкендорф спросил: есть ли имена? Граф ответил, что имена будут, но нужно время.

— Ваше сиятельство, необходимо усилить кордоны на западной границе и дать полномочия жандармским управлениям на местах для более жёстких мер.

Бенкендорф обещал доложить Государю, но в душе понимал: кордоны не помогут. Если в Европе рухнут сразу несколько тронов, никакие заставы не удержат заразу. Идеи просочатся сквозь шлагбаумы, как вода сквозь пальцы.

Оставшись один, он думал о том, что ждёт Россию в будущем году. Иллюзий у него не было. 1848-й, если верить князю Иванову-Васильеву, станет годом великой бури.

— Я слишком стар, чтобы верить в лёгкую победу, — устало вздохнул Бенкендорф, обращаясь к собственным мыслям. — Мы подавим мятежи, если они начнутся у нас. У нас есть армия, есть жандармы, есть верность крестьянства, которое пока ещё глухо к этим речам. Но сколько сил, сколько нервов это будет стоить? И что будет после?

В глубине души он понимал: даже самая совершенная сеть не остановит дух времени. Этот дух уже прорвал плотину. Вопрос лишь в том, успеем ли мы возвести вторую стену прежде, чем волна докатится до наших границ.