Меткий стрелок. Том V (СИ) - Вязовский Алексей

На КП повисла тишина. Все понимали, что речь идет не просто о техническом эксперименте, а о событии, которое навсегда войдет в историю. И о большои риске.

— Разумеется, — продолжил подполковник, — как командир аэроотряда и офицер русской армии, я считаю своим долгом первым совершить этот полет. Это моя, если хотите, обязанность.

Адер, до этого молчавший, резко поднял голову, его глаза горели.

— Нон, нон! Это есть мой Авион! — произнес он, его русский был все еще далек от совершенства, но слова звучали твердо, — Я есть быть первым!

Еще пара военных из отряда изъявили желание взлететь в небо. Я же, спокойно попивая чай, ждал своей очереди. Мне нужно было дать им высказаться, проявить себя, чтобы потом, на фоне их амбиций, мои аргументы прозвучали еще весомее.

— Я понимаю ваши благородные порывы, господа, — произнес я, отставляя чашку. — И, безусловно, высоко ценю вашу готовность к риску. Однако, позвольте напомнить: это мой проект. Я вложил в него не только деньги, но и свои идеи. Винт спереди, закрылки и оперение хвоста. Моторы также сделал господин Форд, который работал по моему заказу. Я не просто инвестор, я вдохновитель этой машины.

Кованько нахмурился, а Адер тяжело вздохнул. Он лучше других понимал, что если бы не бензиновые моторы, он бы так и пробовал взлететь на паровых двигателях.

— В течение последнего месяца, — продолжил я, — мы все учились управлять этой машиной. И я освоил ее не хуже вас. Более того, мой опыт, мои навыки, полученные в экстремальных условиях Аляски, на золотых приисках, дают мне определенные преимущества. Я привык к риску, привык принимать быстрые решения в критических ситуациях.

— Риск, граф, — сухо произнес Кованько, — это дело офицеров, а не предпринимателей. Я знаю об отношении к вам Его величества…Вы слишком ценны для страны, чтобы рисковать своей жизнью.

Собственно, наше знакомство с подполковником началось с того, что я привез ему запуску от Николая, минуя всю армейскую бюрократию, с просьбой оказать «подателю сего» все возможную помощь. Это послание произвело на подполковника большое впечатление. Но познакомившись с Александром Матвеевичем ближе я понял — он бы и безо всякой записке мне помог. Уже очень большим фанатом неба он оказался.

— А я скажу вам, подполковник, что именно сейчас нужен тот, кто не просто освоил штурвал, а кто чувствует эту машину, как часть своего тела. И, самое главное, я несу ответственность за этот проект перед самим Государем. Его Величество ждет от меня результатов. И если что-то пойдет не так, то отвечать буду я. Я должен сам убедиться в надежности нашего детища!

Мои слова прозвучали убедительно. Кованько и Адер переглянулись. Мои аргументы, казалось, попадали в цель.

— Я уверен, что справлюсь, — закончил я. — А вы, господа, будете моими моими глазами и ушами на земле. Ваша задача — наблюдать и фиксировать каждую деталь полета. И, конечно, молиться, чтобы все прошло успешно.

— Нужно ли пригласить прессу, чтобы зафиксировать первый в мире полет? — поинтересовался Кованько

— Ни в коем случае. Если что-то пойдет не так… Может получится плохая реклама. Сохраним пока все в тайне. Согласны?

Все кивнули. Я выбил свое право. Полет, как было решено, должен был состояться завтра, при условии такой же ясной и тихой погоды.

— Тогда давайте обсудим план полета.

На следующее утро, яркое солнце заливало Волково поле. Грунтовую взлетку укатали тяжелыми железными трамбовщиками. Погода была плюс семь градусов, безветренная. Это был идеальный день для первого полета.

Я, одетый в плотный кожаный шлем и толстые меховые перчатки, подошел к «Авиону-4». Его легкий, изящный силуэт казался почти невесомым на фоне бескрайнего неба. Он был готов, и я был готов. Толпа военных вокруг нас была готова.

— От винта! — крикнул Кованько, который нахватался моих фразочек из будущего, его голос прозвучал торжественно.

Винт раскрутился мотор чихнул, закашлялся, но затем, подхватив, загрохотал, натужно набирая обороты. Я прогрел двигатель, начал выруливать. Подполковник лично показывал мне флажками куда.

Наконец, земля под ногами задрожала, а аэроплан, словно живой, начал медленно двигаться вперед. Я крепко сжал ручку управления, чувствуя вибрацию под пальцами. Колеса, с глухим стуком, покатились по укатанной земле, набирая скорость.

Разбег был долгим, мучительным. Аппарат тяжело шел по полосе, его крылья, казалось, вот-вот оторвутся от фюзеляжа. Ветер свистел в ушах, пытаясь вырвать меня из кабины. Глаза слезились. Я остро жалел, что не взял автомобильные очки.

Словно огромная, неуклюжая птица, аппарат несколько раз тяжело подпрыгивал, касаясь колесами снега, снова отрываясь, снова опускаясь. Каждый такой «подскок» сопровождался пронзительным воем ветра, резким ударом о землю, а затем — новым, натужным набором скорости. Я чувствовал себя, словно на диком быке, который норовит сбросить седока. Ручка управления вибрировала, педали дрожали, а весь корпус аппарата стонал, словно протестуя против этой непривычной нагрузки.

В конце концов, после сотни метров по полосе, аппарат тяжело оторвался. Это был не взлет, а скорее отскок, неуклюжий, резкий.

Земля, до этого такая близкая, вдруг отдалилась, самолет начал набирать высоту. Я же прислушивался к работе мотора. Сбойнет? Или вытянет? Я планировал сделать простую «коробочку», приземлиться через 10 минут после взлета. Для отсчета времени на приборной доске были укреплен секундомер.

Страх, смешанный с восхищением, наполнял меня. Я, человек, привыкший контролировать все вокруг, теперь был во власти этой непредсказуемой машины, во власти стихии. Я крепко вцепился в ручку, пытаясь интуитивно понять, как все работает в воздухе, как реагирует на мои движения самолет. Вроде бы реагировал. Но с какой-то задержкой. Я чувствовал, как воздух обтекает крылья, как меняется его давление, как аппарат кренится то вправо, то влево. Это был не полет, а скорее борьба, отчаянное сопротивление гравитации. Я пробовал то одно, то другое — чуть подать ручку, чуть ослабить нажим, чуть изменить угол наклона. И постепенно, шаг за шагом, я начал ощущать, как «Авион-4» отзывается на мои команды, как его движения становятся более предсказуемыми.

Толпа внизу бежала вслед за мной, махая руками. Я видел их лица — бледные, напряженные, устремленные на меня. Они, казалось, затаили дыхание, ожидая, что же произойдет дальше. Военный «моменталист» направил фотоаппарат на Авион, сверкнул вспышкой. Все, историю запечатлели!

Я поднялся метров на двадцать, потом на тридцать, поднял закрылки, чтобы поток воздуха не тормозил меня.

Вид с высоты был потрясающим. Поле, ангары, небольшие фигурки людей внизу — все это казалось нереальным, словно я смотрел на мир из чужого сна. Ветер, до этого свистевший, теперь превратился в ровный, мощный поток, что обтекает меня со всех сторон. Я почувствовал себя частью неба, частью этой грандиозной, новой реальности. И в этот момент я понял: человечество сделало первый шаг.

Я летел по прямой, словно начертил в воздухе огромный прямоугольник, стараясь максимально удержать аппарат на заданной высоте. Каждое движение ручки требовало усилий, каждая регулировка — максимальной сосредоточенности. Аппарат несколько раз тяжело качнуло, словно он вот-вот потеряет равновесие, но я удержал его, выровнял, почувствовал, как он отзывается, как его легкий корпус подчиняется моей воле.

Больше всего я боялся первого разворота. Надо было делать крен. Получится ли? Начал осторожно работать ручкой, прибрав газ. Вроде получилось. Авион спокойно отзывался на мои манипуляции, мы вошли в «коробочку». Один поворот, потом второй. На третьем повороте мотор чихнул и заглох.

Сердце провалилось в пятки. Я попытался завести его снова, бесполезно. Вот уже и пропеллер начал совсем медленно крутиться. Ладно, мы были к этому готовы. Я перекрыл кран подачи бензина, опустил закрылки и начал входить в четвертый поворот. Самолет потряхивало, я сжал зубы.