Крымский излом (СИ) - Старый Денис

Салтыков понял, что наступил момент для главного козыря. Торг начался. — Те, кто в деле этом участие примут, — графами да баронами станут. Торговые пошлины снимем, вольности дадим, — выдал самую жирную приманку Василий Федорович, внимательно следя за реакцией купцов.

— Эко! Мягко стелешь, боярин, как бы спать потом слишком жестко не пришлось, — недоверчиво усмехнулся в бороду еще один влиятельный гость, купец Кондратий Ширяев.

— На том крест целую и твердое слово мое даю! — твердо отчеканил Салтыков, хлопнув ладонью по столу.

Монах перевел тяжелый, пронизывающий взгляд с боярина на архиерея. — Слово светского вельможи — это одно. А какое слово будет твое, владыка отступников? — спросил он у Григория Дашкова. — Чем поручишься?

Архиепископ Дашков сглотнул вязкую слюну. Ради своей цели ему сейчас предстояло совершить сделку с самым страшным для него дьяволом. Он посмотрел в черные глаза раскольника и произнес:

— Скиты жечь ваши перестанем. В покое оставим. Не в один день, не сразу, но латинян и реформаторов из Синода изгоним и веру вашу старую восстановим в правах.

Произнося это вслух, Григорий внутренне прямо содрогнулся от отвращения и собственного богохульства. Он лгал. Лгал так страшно, что боялся, как бы потолок этого подвала не обрушился на его голову прямо сейчас. Но ради заветного патриаршего куколя он был готов сказать им всё, что они хотели услышать.

Обман. Прямо сейчас, глядя в черные глаза раскольника, он откровенно и безбожно лукавил. Но разве может считаться грехом тот обман, который совершается во имя спасения Церкви и истинной Веры? Разве грешно использовать еретиков-староверов, чтобы очистить Синод от скверны реформаторов? Для архиепископа Григория Дашкова ответ на этот внутренний вопрос был абсолютно очевиден, иначе бы он никогда в жизни не переступил порог этого подземелья и не вел бы себя так уверенно. Пусть эти фанатики сделают грязную работу, а там Господь рассудит.

Под кирпичными сводами повисла тяжелая тишина. Монах молчал долго. Его пронзительный, колючий взгляд, казалось, пытался пробить броню архиерейского облачения и вывернуть душу Дашкова наизнанку, выискивая там фальшь. Наконец, худые плечи раскольника чуть опустились.

— Будут вам гусляки, — глухо, но веско произнес монах после долгих раздумий. — Дадим мы вам тех людей, которые с великой радостью жизнь свою земную готовы отдать, только бы успеть антихриста за собой в ад низвергнуть.

Сказав это, он резко, без малейшего почтения к знатным гостям встал из-за дубового стола. Следом за ним, словно по невидимой команде, бесшумно, как тени, поднялись и его суровые соратники. Не прощаясь, они первыми двинулись к узкой каменной лестнице. И только после того, как черные рясы растворились в темноте прохода, все остальные — и боярин, и архиепископ, и Ванька Долгоруков — стали молча подниматься со своих мест, спеша покинуть этот душный, пропахший воском и заговором подвал.

Последним выходил хозяин усадьбы — купец Лука Филантьев. Он задержался, задумчиво оглядывая опустевшие лавки и неспешно гася тяжелой ладонью оплывшие свечи. Он понимал масштаб того, что только что произошло. Ведь именно здесь, в тайных катакомбах под его собственным домом на Ордынке, только что сплелась воедино страшная, разрушительная сила. Сила, которая готовилась сделать, пожалуй, свою последнюю, самую отчаянную и кровавую попытку хоть что-то изменить в судьбе всей Российской империи. И пути назад теперь ни у кого не было.

Тула.

28 июля 1725 года.

Может, я всё-таки совершил ошибку, отправив его сюда. Абрам Петрович Ганнибал — безусловно, человек в высшей степени деятельный и преданный. Но я замечал, что простые мастеровые его до одури боятся. И это реальность: люди этого времени, тем более в глухой провинции, совершенно не привыкли видеть перед собой человека с эбонитово-черной кожей. Для них он — выходец из преисподней.

А проблема состояла в том, что сам Абрам из кожи вон лез, чтобы заставить мужиков себя слушать и вникать в чертежи. Доходило до смешного и грустного одновременно: при нем неотлучно находились двое крепких гвардейцев, которые то и дело буквально держали за руки вырывающихся мастеровых, чтобы те не сбежали и отвечали на вопросы, которые ставил перед ними Ганнибал.

— Что, крестник, тяжко тебе приходится? — спросил я.

Было видно, что он стоит передо мной ни жив ни мертв, вытянувшись во фрунт. Конечно же, я заранее предупредил тульские власти о том, что собираюсь посетить город. Учитывая все те грандиозные нововведения, что были заложены мной еще в Петербурге, когда я только формировал команду для серьезного витка промышленной революции, не проинспектировать лично здешние заводы я просто не мог. И сейчас, находясь у ворот одного из таких, с позволения сказать, «заводов», я и встретил своего арапа.

Ганнибал искал возможности поговорить со мной еще с утра, но, по протоколу, сперва я поехал к губернатору. А уже потом отправился сюда. Губернатора же в этот момент крепко взяла в оборот моя женщина: Мария Дмитриевна пытала несчастного чиновника на предмет того, какие в городе необходимо открыть учебные заведения.

Она всерьез подумывала о том, чтобы создать в Туле публичную библиотеку для бесплатного чтения всех желающих — разумеется, под строгим государственным надзором. Затея была благая, вот только книги нынче стоят астрономически дорого. И эту проблему тоже нужно было решать, но для начала следовало хотя бы наладить собственное производство бумаги на должном уровне.

— Никак нет, Ваше Императорское Величество, не сложно! Выполняю ваши поручения со всем тщанием! — набравшись сил и показной лихости, браво отрапортовал мне Ганнибал.

— Пусть так, — жестко, чеканя слова, оборвал я его. — Только ты мне не ври, Абрам. Если что-то у тебя здесь не получается, то, значит, это не получается и у всей России. Помни об этом. Уж лучше честно попросить помощи или даже выдержать мой тяжелый кулак на своем лбу, но дело сделать. Ты меня понял?

Абрам поник. Вся лихость с него мигом слетела.

— Понял, батюшка-император, — тяжело вздохнув, признался он. — Сказать по правде, бегают они от меня, как от черта рогатого. Понимаю я всё… Умаялся уже за ними по цехам гоняться да уговаривать.

— На Руси, крестник, есть такая старая поговорка: встречают по одежке, а провожают по уму. Лицо твое для них в диковинку, это верно. Вот ты и покажи всем, что ты умен. Найди, о чем с мужиком толково поговорить, найди, что посулить, покажи, что реально можешь сделать для облегчения их каторжного труда. И тогда они в тебе уже не черта увидят, а как бы не ангела-спасителя. Русский человек — он отходчив, и за ласку да справедливость всегда добром отплачивает.

Я сделал короткую паузу и усмехнулся: — Ну, а уж когда всё-таки не отплачивает, то можно и дрыном пройтись. На то у тебя и гвардейцы в помощниках.

Похлопав Абрама по плечу, я повернулся и посмотрел на то место, куда мне сейчас предстояло зайти. Нет, особой барской брезгливости у меня сроду не было, но то, что предстало моим глазам, походило скорее на ветхий амбар для скотины, чем на передовое производство. Это было не кирпичное, основательное строение, а почерневший от времени и копоти огромный деревянный сруб, возведенный, наверное, еще во времена царя Алексея Михайловича и первых промышленников Виниусов.

Внутри натужно, с лязгом и скрипом, шумели механизмы. Главное водяное колесо работало, но, как по мне, вращалось непозволительно медленно. Весь этот завод был изначально поставлен не в том месте и не по уму.

Сейчас, когда стояла летняя жара и река сильно обмелела, энергии водяного привода для тяжелых станков и мехов попросту не хватало. Вон, в стороне я уже видел, как по вытоптанному кругу понуро ходят запряженные кони, вращая дополнительный ворот. Использовать живую тягу там, где должна работать сила природы и механика — это архаика, это совершенно непродуктивно. Работать так дальше было нельзя. Нам предстояло перестроить здесь всё до основания.