И в наставшей тишине слышно стало сразу два боя. Далеко за спиной, на севере, в умирающем мешке, глухо, обречённо погромыхивало большое — там доколачивали тех, кто не вышел. А близко, прямо за стеной, лениво и сыто перекликались часовые: этим до нас покуда дела не было. Покуда. Нынче ночью мы поползём прямо у них под локтем, по волосяной кромке над чёрной топью, в мёртвом пространстве их же пулемёта. Они о том пока не знали. А мне знать загодя — по чину.
Луна клонилась к зубчатой кромке леса, и предполье под нею ещё лежало голое, как ладонь, — не выйти. Я ждал, когда эта ладонь сожмётся в кулак темноты.
Проверил наган. Перетянул потуже ремень, чтоб ничего не звякнуло на ходу. Тронул за пазухой часы и пуговицу — холодные, два чужих наследства, два чужих недодела; на счастье или просто чтоб руки знали своё дело.
Ну. С богом.
А своих не брошу. Ни перед стеной, ни в стене, ни за стеной.
Луна тронула верхушки елей. Провалилась. Предполье ослепло.
Пора.
Глава 16
«Ночь напролом»
Луна села за лес, и темнота встала плотная, без дна. Под неё-то мы и подгадали прорыв.
Я расставил всё, как задумал, и теперь, лёжа в осоке у самого начала косы, в последний раз перебирал замысел, ощупывал его в уме, искал слабое место — не в германской уже обороне, её слабину я нашёл, а в собственном своём плане, потому что чужую слабину проглядеть полбеды, а свою — гибель, своей платят кровью доверившихся тебе людей. Слева, в полуверсте, у приметного издали куста, залёг отвлекающий отряд: десяток отчаянных под надёжным унтером. Им велено было, едва взлетят, одна за другой, две мои ракеты, накричать, изобразить отчаянную атаку на левый край стены — и оттянуть на себя германские глаза, германские ракеты, германский огонь. А мы тем часом, в наставшей по правому краю темноте, потечём по косе — гуськом, по одному, в мёртвой зоне крайнего пулемёта, над самой чёрной топью, к воле. Эту мёртвую зону я выглядел ещё с вечера, до сумерек, час за часом следя в бинокль, как часовой у крайнего гнезда поводит стволом: вправо до ольхового пенька, влево до излома стены — а узкая полоса под самым берегом, где коса отходила от германских позиций, в его сектор не попадала, и туда-то, в эту прореху, я и нацелил весь свой замысел.
Порядок я установил жёсткий, до мелочи выверенный. Первой идёт головная партия, лучшие, — разведать и закрепить дальний конец косы. За ней — тяжелораненые: их понесут на закорках, по одному на крепком солдате, потому что волокуши по косе не пройдут, по косе и налегке-то едва. За ранеными — главная масса, плотно, в затылок. Замыкающим — арьергард с обоими пулемётами, и я при нём; уйду последним, прикрыв всех собою. А тех, кто оступится и сорвётся в топь, — не вытаскивать; на это нет ни рук, ни секунды, и один вытащенный погубит десяток. Это было самое жестокое в приказе, и я отдал его вслух, твёрдо, не пряча глаз. По рядам прошёл глухой ропот, кто-то засопел, кто-то перекрестился в темноте; пожилой бородатый солдат рядом тихо сказал: «Не по-божески, вашбродие». — «По-божески — это всех утопить заодно с одним, — ответил я ему. — Выбирай». Он замолчал и больше не спорил. Я не стал смягчать сказанного: пусть лучше каждый знает заранее, на что идёт, чем после, на косе, кинется спасать соседа и потянет в трясину обоих.
Это был ва-банк, и я себя в этом не обманывал: не манёвр с запасным выходом, не хитрость, которую при случае переиграешь на ходу, а один-единственный бросок, всё на одну карту, без отыгрыша. Выйдет — выведу за стену три сотни человек, считая раненых; сорвётся — ляжем все до последнего, на косе и в чёрной топи под нею, и я вместе с ними, замыкающим, как и положено тому, кто всё это придумал. Середины эта ночь никому из нас не оставляла. Щель в германской стене была одна, узкая, на ширину человека, и держалась она ровно до той минуты, пока германец не догадается посветить вправо, — а посветит, чуял я, не вдруг, но непременно. Я перебрал замысел до самой последней мелочи, ощупал каждый стык — и перебирать сделалось больше нечего; дальше шли уже не расчёт и не воля, а слепой случай, ночная глухота да та выучка, что я вколачивал в этих людей долгие страшные дни. Вся моя многоумная хитрость, все эти сектора, и мёртвые зоны, и выверенный до шага порядок упирались под конец в чёрную воду да в то, посветит германец вправо или поленится, — и тут от моей головы было ровно столько же проку, сколько от любой другой. Внутри было ровно и пусто, как в выстуженной за ночь хате. Бояться было поздно, и это я твёрдо знал ещё с той, прежней войны: страх свой надо отбояться загодя, заранее, в долгие пустые часы перед делом, а к самому сигналу выскрести из себя начисто, до донышка.
Тяжелее всего было с отвлекающими. Тот десяток, что залёг слева, шёл, по сути, на верную гибель: им предстояло поднять на себя всю стену, весь её огонь, изобразить целый отряд, рвущийся на прорыв, — а изобразив, уцелеть как сумеют, отойти в темноте, нагнать нас после, если выйдет. Выйдет навряд ли. Я отбирал их сам, поимённо, и каждый знал, на что идёт, и никто не пошёл на попятную. Унтер, что вёл их, немолодой, спокойный, только спросил негромко: «Долго держать, вашбродие?» — «Покуда не пройдут раненые. Услышишь, наш максим справа заговорит, — значит, нас почуяли, тогда и отходи, спасай людей». Он наклонил голову, как уговариваются о простом деле, и пошёл к своим, налево, туда, откуда через малое время подымется весь огонь. Половину этого десятка я больше не увижу — потому и простился с ними молча, дольше задержав руку на плече каждого, чем с теми, кто шёл на косу.
Люди молчали в темноте, и в этом молчании трёх с лишним сотен человек, изготовившихся умирать, было больше, чем в любом крике: слышно было только, как они дышат сквозь зубы, как глухо сглатывают пересохшим горлом, как шуршит под локтями примятая осока да чмокает под переступающими сапогами стылая болотная жижа. Перед таким делом не говорят, и я лишнего не говорил — прошёл в последний раз вдоль всей залёгшей колонны, тронул кого за плечо, кому шепнул на ухо короткое слово, не утешая и не пугая, а просто давая знать, что командир тут, рядом, прошёл и увидел. Обернулся к Сороке, чтоб сказать что-нибудь и ему, — а тот молча, не дожидаясь слов, сунул мне в темноте свою сухую жёсткую ладонь и стиснул её крепко, по-мужицки, как уговариваются без свидетелей о деле, после которого, может, и не свидятся. Брусникина к тому часу уже приладили на спину самому дюжему из солдат, обвязали накрест мокрыми ремнями, под мышки и через грудь, чтоб не сполз с горба на ходу, и я сам, не доверяя чужим рукам, подёргал каждый узел — держат, не подведут.
Раненых готовили молча, бережно. Тех, кому идти, поднимали, привязывали к спинам несущих, перетягивали повязки потуже, чтоб не открылись на тряске; кому-то совали в зубы скрученную тряпицу — чтоб не застонал на косе, не выдал всех. Один, с пробитым плечом, мотал головой и шептал, чтоб не несли его, не губили носильщика, — пусть бросят, он сам как-нибудь. Я присел, сказал ему на ухо два слова, и он затих. Иные просились идти своими ногами, лишь бы не быть обузой над топью, — и кого мог, я отпускал ковылять самому, держась за плечо товарища: своя нога, хоть и простреленная, на узкой косе надёжнее чужой спины. Тяжёлых, беспамятных, грузили на закорки. Я прошёл вдоль изготовившихся в последний раз, всмотрелся в лица — измученные, серые, заросшие, но не сломленные. Они ждали меня. Они мне верили. Оступлюсь нынче на косе — этой верой меня и придавит.
