Я лёг на своё место, в голову арьергарда, и несколько мгновений лежал неподвижно, слушая ночь. Осока холодила щёку. Под локтями чавкала жижа, и сырость уже добралась до живота, до самых костей; пальцы на рукояти ракетницы я едва чуял — отнялись от холода, и я разжимал и сжимал их, чтоб слушались, когда понадобятся. Германские посты на стене перекликались лениво, сонно — не чуяли беды, не ждали. Кто-то там засмеялся, кто-то чиркнул спичкой — огонёк на миг качнулся на гребне и пропал. Топь дышала в лицо гнилью. Где-то в темноте ухнула, снимаясь, ночная птица. Триста с лишним человек за моей спиной не дышали, ждали одного — движения моей руки. Я дал себе короткий счёт — раз, два, три, — чтоб унялось то, что ещё толкалось под рёбрами.
Я поднял руку. Все, кто видел меня в темноте, замерли. Я опустил руку — и нажал спуск. Ракетница толкнулась в ладонь, зашипела, и зелёный огонёк ушёл вверх и влево, к чужому кусту, прочертил дугу над топью и повис, медленно опадая. Сигнал. Назад дороги больше не было. Германская ракетница била германским же огнём — со стены такие пускали от скуки каждую ночь; одна ракета — баловство, и лишь две кряду были наши. Я переломил ствол, вложил второй патрон и послал огонёк следом за первым.
* * *
Слева разом громыхнуло — вспышки, крик, частая, в полсотни стволов, дробь винтовок. Отвлекающий отряд ударил громко, отчаянно, на совесть. Германская стена тотчас отозвалась туда, влево: захлопали пулемёты, взвились одна за другой ракеты, заметались по гребню тени. Германца повело на шум, прочь от тёмной косы, туда, к левому краю, где будто бы лезли на прорыв. Всё шло точно по расчёту.
— Голова — пошла, — выдохнул я в темноту. — Тихо, по одному. С богом.
Головная партия соскользнула с берега на косу, в чёрную воду по колено. Вода обожгла — даже мне, лежачему, на берегу, потянуло холодом от их плеска. Пошли гуськом, держась за ремень переднего, ногой нащупывая твёрдую полосу под жижей. Шаг влево или вправо — нет дна. В мёртвой зоне шли, куда крайний пулемёт не глядел и не доставал. Я лежал у начала косы и считал уходящих про себя. Один. Второй. Десятый. Темнота глотала их без следа. Топь молчала. Правый пулемёт молчал. Германец смотрел влево, на отвлечение, на косу не косился вовсе.
— Раненых — пошли, — приказал я следующим. — Несущие, за головой. Тихо, не оступись.
Понесли. Согнувшись под живой ношей, по колено в ледяной воде, по узкой косе над трясиной. Несущий ставил ногу, переносил вес, выжидал — и только тогда волок другую. Раненый на спине у него глухо стонал в забытьи, и несущий шипел ему в ухо: «Тихо, родимый, тихо». Медленно, на ощупь, каждый шаг выверяя.
Я слышал, как они уходят в темноту: плеск, сдавленный выдох, шорох осоки. Оступишься — засосёт беззвучно, и не крикнешь даже, чтоб не выдать остальных. Один так и ушёл — короткое чмоканье, пузырь, тишина. Проглотила топь. Колонна сомкнулась над этим местом и пошла дальше.
Я сжал зубы и не остановил людей. Нельзя останавливать. Сорвётся ещё один — что ж, ещё один. Колонна не должна встать. Голова меж тем уже достигла дальнего берега — оттуда подали условный знак, тихий, совиный. Прошли. Закрепились. Дюжий с Брусникиным на спине шёл одним из первых, согнувшись в три погибели. Нёс ровно. Не оступался.
Я считал. Раненых протащили половину. Больше половины. Дюжий с Брусникиным канул в темноту, на ту сторону. Главная масса уже втягивалась на косу, в затылок раненым. Дело шло, шло чисто, и я начинал верить, что вытащу всех, что коса нас укроет до конца, что германец так и прогадает влево. Слева бой уже выдыхался — отвлекающие сделали своё и отходили в темноту. И вот тут, на самом исходе нашей удачи, на последней её четверти, германец почуял неладное. Не слева. Справа. У косы. Поздно почуял — а почуял.
* * *
Ракета. Германская. Над самой косой. Свет.
Залило всё разом. Косу. Воду. Людей на ней.
— Бегом! Все — бегом! По косе, не стоять!
Крайний пулемёт развернулся. На косу. Ударил.
Первая очередь — мимо, в воду, столбы брызг.
Пристреливался. Вторая ляжет по людям.
— Зотов! Максим — по пулемёту! Дави его!
Наш максим ударил с берега. По вспышке. По гнезду.
Германец огрызнулся. Зотов — длинными, накрест.
А на косе — ад. Люди под огнём, над топью, бегом.
Вскрик. Плеск. Ушёл в трясину. Не вытащить. Дальше.
— Не стоять! Вперёд! Поодиночке, врозь, не толпиться!
Тройка — к гнезду, ползком, по самой кромке.
В упор грянуло — раз, другой. Пулемёт поперхнулся.
Смолк. На миг, на один. Хватило бы и мига.
Это и был наш миг. Слабина. В неё — всем телом.
— Все разом! Бегом! Пошли, пошли, пошли!
Хвост лавиной хлынул на косу. Под ракеты. Под пули.
Германец опомнился. Пулемёт ожил опять. Зотов — снова по нему.
Дуэль. Два пулемёта через топь. Наш и его.
Я гнал людей мимо себя, на косу, в темноту, к берегу.
Последних. Отставших. Замешкавшихся. Бегом, бегом.
Кого-то срезало рядом. Не оглянулся. Нельзя.
Берег глотал бегущих. Своих. Живых. Одного за одним.
Хлынули по косе, по воде, под редким уже огнём.
Я стрелял из нагана влево, на самые вспышки, прикрывал отходящих.
Сунули раненого — взвалил, потащил, не глядя кто.
Свистело над головой. Падали. Вставали. Бежали.
Топь. Тьма. Берег. Дальний берег. Сухой. Воля.
Вываливались на него — мокрые, в тине, живые. Не все.
* * *
К серому, нехотя занимавшемуся рассвету на той стороне, за германской стеной, на русской уже земле, я обходил повалившихся в траву людей и считал уцелевших, как считают не доход, а уцелевшее после пожара добро. Сырой туман лежал ровным пластом по пояс и скрадывал лежащих так, что в нём нельзя было с двух шагов разобрать, где спящий мертвецким сном, где раненый в забытьи, а где уже и не спящий и не раненый, и потому к каждому я наклонялся и трогал за плечо — отзовётся или не отзовётся. Считал, сбивался на середине, путал сосчитанных с несосчитанными и начинал весь счёт сызнова. Радости в этом счёте не было ни капли, и быть не могло: радоваться было ещё рано и, по совести сказать, нечему, покуда я не знал даже, скольких из приведённых к этой стене я не досчитаюсь, когда туман сойдёт и можно будет считать не на ощупь, а глазами.
Мы прорвались. Из тех трёх с половиной сотен, что я привёл к этой стене, через косу перевалило за три сотни — точного числа я в ту ночь не знал, унтера ещё сводили свои списки, выкликали по взводам, и на каждый третий-четвёртый окрик никто не отзывался. Три сотни вышли.
Но победы, той самой, к которой я гнал эту ораву долгие дни, я почему-то не чувствовал вовсе, и сколько ни искал её в себе — не находил. Пахло тиной, порохом и стылой кровью, тем тяжёлым, ни с чем не путаемым духом, каким несёт от всякого поля наутро, чем бы дело на нём ни кончилось — победой ли, разгромом, всё едино. Полсотни за три с лишним сотни выведенных — по той холодной военной арифметике, которой меня выучили две войны, это было дёшево, почти даром, и любой штабной, не нюхавший косы, записал бы такой размен в удачу. Арифметика во мне молчала. Вместо неё стоял перед глазами один-единственный человек: рябой рыжий ефрейтор из второго взвода, тот, что нёс на закорках раненого товарища и сорвался в трясину вместе с ним, — я и сейчас слышал тот короткий, страшный в своей будничности двойной всплеск, после которого не дал колонне стать ни на миг. Имени его я даже не знал толком. И среди тех, кого я вынес из мешка собственным телом, протащил через косу, а всё равно не сумел уберечь, был капитан Брусникин.
